Фрэнсис Фицджеральд – Великий Гэтсби. Ночь нежна (страница 104)

– Ну что? – словно обращалась к кому-то, ей приснившемуся.

– Невероятная история, – ответил Дик.

Присев в изножье кровати, он стал рассказывать, как поднял с постели старика Госса, спавшего беспробудным эльзасским сном, велел выгрести все, что было в кассе, и повез в карабинерский участок.

– Не желаю я помогать этой англичанке, – ворчал Госс по дороге.

Мэри Норт и леди Кэролайн, в костюмах французских матросов, томились в ожидании на скамье перед дверьми, которые вели в две грязные камеры. У леди Бирс был оскорбленный вид истинной британки, не сомневающейся, что весь базирующийся в Средиземном море британский флот должен немедленно броситься ей на выручку. Мэри Мингетти, напротив, пребывала в состоянии паники и полной подавленности. При появлении Дика она буквально упала ему на живот, словно это был долгожданный источник спасения, и стала умолять его что-нибудь сделать. Тем временем полицейский начальник объяснял суть дела Госсу, который каждое слово воспринимал с отвращением, разрываясь между необходимостью отдать должное повествовательному дару офицера и желанием продемонстрировать, что его, бывалого служаку, ничем не удивишь.

– Это была просто шутка, – свысока пояснила леди Кэролайн. – Мы притворились матросами в увольнении, подцепили двух дурех и повели в меблированные комнаты. А они подняли шум и устроили гнусную сцену.

Дик серьезно кивал, уставившись в каменный пол, словно священник, выслушивающий исповедь, между тем как его разбирал смех и хотелось приказать всыпать каждой по пятьдесят горячих и недельки на две посадить на хлеб и воду. Отсутствие в лице леди Кэролайн какого бы то ни было осознания вины – кроме вины трусливых прованских девчонок и тупых полицейских – сбивало с толку. Впрочем, он давно уже пришел к заключению, что англичане, представляющие определенные слои общества, привыкли питаться концентрированным экстрактом антисоциальности в таких количествах, что по сравнению с ними ньюйоркцы с их аппетитами выглядят малыми детьми, объевшимися мороженым.

– Я должна выбраться отсюда прежде, чем Оссейн что-нибудь узнает, – умоляла Мэри. – Дик, прошу вас, вытащите меня, вы всегда умели улаживать любые неприятности. Скажите им, что мы немедленно уедем отсюда, скажите, что мы заплатим любые деньги.

– Ничего я платить не буду, – надменно заявила леди Кэролайн. – Ни шиллинга. Но мне будет чрезвычайно интересно узнать, что скажут обо всем этом в нашем каннском консульстве.

– Нет-нет! – запротестовала Мэри. – Мы просто должны немедленно отсюда выбраться.

– Посмотрим, что мне удастся сделать, – сказал Дик и добавил: – Но деньги, конечно, потребуются.

Глядя на них как на безобидных озорниц, каковыми они уж точно не являлись, он покачал головой и пробормотал:

– Это же надо было выкинуть такой безумный фортель!

Леди Кэролайн самодовольно улыбнулась:

– Но ведь это ваша профессия – лечить безумных, доктор, не так ли? Так что вы уж нам помогите. А Госс, так тот просто обязан это сделать!

После этого Дик отвел Госса в сторонку, намереваясь выяснить, что поведал ему полицейский начальник. Оказалось, все было серьезней, чем виделось поначалу, – одна из девушек, которых подцепили дамы, принадлежала к добропорядочной семье и ее родители были в ярости или притворялись, что были, так что улаживать инцидент предстояло с ними. Другая была просто портовой девчонкой, что облегчало дело. По французским законам Мэри и леди Кэролайн грозил тюремный срок или в лучшем случае высылка из страны с публичным оглашением. Дело усугублялось еще и тем, что среди определенной части местного населения – той, что не получала доходов от присутствия иностранной колонии, – из-за неуклонного роста цен все сильнее ощущалось нетерпимое отношение к иностранцам. Изложив все эти соображения, Госс предоставил действовать Дику. Тот призвал полицейского начальника и приступил к переговорам.

– Как вам известно, французское правительство заинтересовано в притоке американских туристов – причем настолько, что нынешним летом в Париже было издано распоряжение, разрешающее арестовывать американцев только в самых серьезных случаях, – сказал он.

– Черт возьми, вам кажется, что этот случай недостаточно серьезен?

– Послушайте, у вас ведь есть их документы?

– Не было при них никаких документов. Вообще ничего – только две сотни франков да несколько колец. Даже шнурков для обуви, на которых они могли бы повеситься, и тех не было!

Обрадовавшись, что никакие документы в деле не фигурируют, Дик продолжил:

– Итальянская графиня пока сохраняет американское гражданство. Она внучка… – ложь лилась из его уст неторопливо и торжественно, – …Джона Дэвисона Рокфеллера Меллона. Надеюсь, вам знакомо это имя?

– Господи, ну конечно! За кого вы меня принимаете?

– А кроме того, она – племянница лорда Генри Форда и, таким образом, связана с компаниями «Рено» и «Ситроен»… – Тут ему самому показалось, что пора остановиться, но, заметив впечатление, которое искренность его интонации начала производить на офицера, он продолжил: – Арестовать ее – все равно что арестовать видного члена английской королевской семьи. Это может иметь самые серьезные последствия – вплоть до войны.

– Ну а как насчет другой, англичанки?

– Я как раз перехожу к ней. Она помолвлена с братом принца Уэльского – с герцогом Букингемским.

– Отличную невесту выбрал себе герцог.

– Так вот, мы готовы заплатить, – Дик быстро произвел расчеты в уме, – по тысяче франков каждой из девушек и дополнительно тысячу отцу «добропорядочной». Ну и еще две тысячи – исключительно на ваше усмотрение, уверен, вы распределите их наилучшим образом. – Он неопределенно повел плечами. – Например, учтете интересы тех, кто производил арест, хозяина меблированных комнат и других, кого сочтете нужным. Я сейчас же вручу вам пять тысяч и надеюсь, что вы немедленно приступите к переговорам. После этого дам можно будет выпустить под поручительство. А завтра, как только суд назначит им сумму штрафа за… скажем, нарушение общественного порядка, мы с посыльным передадим эту сумму мировому судье.

Еще до того, как начальник заговорил, Дик понял по выражению его лица, что все будет в порядке.

– Я не оформлял на них протокола, – неуверенно произнес полицейский, – поскольку у них не было документов. Посмотрим, что мне удастся сделать. Давайте деньги.

Часом позже Дик и месье Госс высадили дам перед отелем «Мажестик», где стоял ландолет леди Кэролайн со спящим в нем шофером.

– Не забудьте: вы должны месье Госсу каждая по сто долларов.

– Да, конечно, – согласилась Мэри. – Завтра я пришлю ему чек и кое-что сверх того.

– А я нет! – Все в изумлении повернулись к леди Кэролайн, которая уже полностью оправилась и кипела праведным гневом. – Все это яйца выеденного не стоило, и я никоим образом не уполномочивала вас платить за меня этим людям сто долларов.

У коротышки Госса, стоявшего рядом с машиной, вдруг опасно сверкнули глаза.

– Вы не собираетесь отдавать мне долг?!

– Разумеется, она отдаст, – успокоил его Дик.

Но в Госсе внезапно всколыхнулась память о тех унижениях, которые ему приходилось претерпевать в бытность свою посыльным в Лондоне, и он, бледный в лунном свете, грозно надвинулся на леди Кэролайн и выплеснул на нее поток ругательств, призванных объяснить ей, кто она есть на самом деле, а когда она с ледяным смехом повернулась, чтобы уйти, не задумываясь, припечатал своей маленькой ногой, безусловно, самую высокородную мишень в своей жизни. Захваченная врасплох, леди Кэролайн вскинула вверх руки, словно подстреленная, и ее облаченное в матросский костюм тело распласталось на тротуаре.

– Мэри, – перекрывая свирепый визг, крикнул Дик, – уймите ее! Иначе через десять минут вы обе будете в кандалах!

По дороге в отель старик Госс не произнес ни слова, и только когда они миновали казино в Жуан-ле-Пене, все еще захлебывавшееся джазовым кашлем и рыданиями, тяжело вздохнул и сказал:

– Никогда в жизни не видел таких женщин, как эти. Я был знаком со многими знаменитыми куртизанками из разных стран и зачастую испытывал к ним большое уважение, но таких, как эти, не встречал никогда.

XI

У Дика и Николь была привычка вместе ходить в парикмахерскую стричься и мыть голову с шампунем, сидя в соседних залах. Из смежного помещения до Николь доносились лязг ножниц, звон мелочи, бесконечные «вуаля» и «пардон». На следующий день после возвращения Дика они тоже отправились постричься, вымыть волосы и высушить их под душистым дыханием фенов.

Мимо парадного входа в отель «Карлтон», окна которого, так же как двери многих винных погребков, в эту летнюю пору смотрели на улицу слепыми глазницами, проехала машина, в ней сидел Томми Барбан. Николь успела заметить, что выражение лица у него было задумчивым и мрачным, но при виде ее сменилось удивлением и тревогой. Она разволновалась, ей захотелось быть с ним и ехать туда, куда ехал он. Час, проведенный в парикмахерской, показался ей еще одним часом впустую потраченного времени, из которых состояла вся ее жизнь, – еще одним коротким сроком тюремного заключения. Парикмахерша в белом халате, со слегка размазанной помадой на губах, пахнущая одеколоном, напоминала Николь ее многочисленных сиделок.

В соседнем зале Дик, со слоем мыльной пены на лице, клевал носом, укрытый парикмахерской накидкой. В зеркале, перед которым сидела Николь, отражалась часть коридора, соединявшего мужскую и женскую половины, и Николь встрепенулась, увидев в нем Томми, решительно направлявшегося в мужской зал. Она поняла, что сейчас все решится, и вспышка радостного волнения обожгла ее.