Фрэнсис Фицджеральд – Великий Гэтсби. Ночь нежна (страница 105)
До нее донеслись обрывки начавшегося разговора.
– Привет, мне нужно с вами поговорить.
– …что-то серьезное?
– …серьезное.
– …не совсем подходящее.
Минуту спустя Дик, недовольно вытирая полотенцем наспех вымытое лицо, вошел в кабинку, где сидела Николь.
– Твой друг сильно распален. Он желает говорить с нами обоими. Я согласился, чтобы покончить со всем этим. Идем!
– Но меня еще не достригли.
– Не важно – идем!
Она нехотя попросила удивленную парикмахершу снять с нее пеньюар.
Чувствуя себя растрепанной и неухоженной, она последовала за мужем на выход. Стоявший снаружи Томми склонился к ее руке.
– Идемте в «Кафе дез Алье», – сказал Дик.
– Куда угодно, где можно спокойно поговорить, – согласился Томми.
Когда они устроились за столом под спасительной тенью деревьев и к ним подошел официант, Дик спросил:
– Николь, тебе что-нибудь заказать?
– Свежевыжатый лимонный сок.
– Мне – un demi, – сказал Томми.[75]
– «Блэк-энд-уайт» и сифон с водой. – Дик посмотрел на официанта.
– К сожалению, «Блэк-энд-уайт» не осталось, есть только «Джонни Уокер».
– Хорошо.
– Ваша жена вас не любит, – внезапно выпалил Томми. – Она любит меня.
Оба уставились друг на друга с удивительно беспомощным выражением лиц. В подобной ситуации мужчины едва ли способны общаться напрямую, потому что их отношения косвенно определяются тем, в какой мере каждому из них принадлежит или будет принадлежать стоящая между ними женщина, и все их чувства проходят через ее раздвоенное «я», как через неисправный телефонный коммутатор.
– Минутку, – сказал Дик и повернулся к официанту: – Принесите мне лучше джин и сифон.
– Слушаюсь, месье.
– Итак, продолжайте, Томми.
– Мне совершенно ясно, что ваш брак с Николь изжил себя. Для нее он исчерпан. Я ждал этого момента пять лет.
– А что скажет Николь?
Оба перевели взгляд на нее.
– Я очень привязалась к Томми, Дик.
Он кивнул.
– Ты ведь меня больше не любишь, – продолжила она. – Осталась просто привычка. После встречи с Розмари ты никогда уже не относился ко мне, как прежде.
Недовольный таким поворотом разговора, Томми резко перебил ее:
– Вы не понимаете Николь. Вы продолжаете обращаться с ней как с пациенткой только потому, что когда-то она была больна.
Их разговор внезапно был прерван настырным американцем зловещего вида, продававшим свежие выпуски «Геральд» и «Таймс», якобы доставленные прямо из Нью-Йорка.
– Все получено напрямую, – гордо сообщил он. – А вы здесь давно?
– Cessez cela! Allez Ouste! – закричал Томми и продолжил, обращаясь к Дику: – Ни одна женщина не станет терпеть…[76]
– Эй, приятели, – снова вклинился американец, – думаете, я впустую трачу время? А вот многие другие так не думают. – Он достал из бумажника серую газетную вырезку, и Дик сразу же узнал изображенную на ней карикатуру: толпы американцев лавиной стекают по трапу лайнера с набитыми золотом мешками. – Думаете, я не вольюсь в их ряды? Вольюсь! Я только что приехал из Ниццы на велогонку «Тур де Франс».
Пока Томми прогонял его своим свирепым «allez-vous-en», Дик вспомнил: это был тот самый человек, который пять лет назад приставал к нему на улице Сент-Анж.
– А когда «Тур де Франс» доберется сюда? – крикнул он ему вслед.
– С минуты на минуту, приятель.
Американец наконец удалился, бодро помахав им рукой на прощание, и Томми снова повернулся к Дику:
– Elle doit avoir plus avec moi qu’avec vous.[77]
– Говорите по-английски! Что означает «doit avoir»?
– Doit avoir? Что со мной она будет счастливее.
– Ну да, прелесть новизны. Но мы с Николь были очень счастливы вместе, Томми.
– L’amour de famille, – глумливо усмехнулся Томми.[78]
– А если вы с Николь поженитесь, это не будет «l’amour de famille»? – Нарастающий шум на улице заставил его прерваться; теперь шум приблизился к началу извилистого променада, и множество людей, прервав сиесту, которой они предавались где-то в тиши, толпой вывалились на улицу, потом толпа мгновенно превратилась в шеренгу, вытянувшуюся вдоль бордюра.
Мальчишки проносились мимо на велосипедах, ехали автомобили, набитые спортсменами в одеяниях, украшенных кисточками и султанами, трубили горны, возвещая приближение велогонщиков, из ресторанов выбегали повара в нижних рубашках, и наконец из-за поворота показалась группа гонщиков. Первым, с отрывом от остальных, ехал велосипедист в красной трикотажной фуфайке, он энергично крутил педали, уверенно удаляясь от катившегося к закату солнца под нечленораздельный рев приветственных голосов. За ним катила сплоченная троица в линялых разноцветных фуфайках, от пота и пыли их ноги были покрыты желтоватой коркой, лица не выражали ничего, в тяжелых взглядах застыла беспредельная усталость.
Стоя прямо перед Диком, Томми говорил:
– Думаю, Николь захочет получить развод, и надеюсь, что вы не станете чинить препятствий.
Растянувшись более чем на сотню ярдов, на променад ворвалась группа из еще пятидесяти гонщиков; некоторые из них застенчиво улыбались, некоторые выглядели окончательно выбившимися из сил, большинство – безразличными и усталыми. За ними следовал кортеж из бегущих мальчишек, потом проехало несколько безнадежно отставших велосипедистов-одиночек и, наконец, – грузовик с жертвами аварий и пораженцами.
Они вернулись к столу. Николь хотелось, чтобы Дик взял инициативу в свои руки, но ему, судя по всему, нравилось спокойно сидеть с недобритым лицом, так подходившим к ее недостриженным волосам.
– Разве не правда, что ты со мной больше не чувствуешь себя счастливым? – заговорила она. – Без меня ты сможешь снова вернуться к работе, и работаться тебе будет лучше, если не придется тревожиться за меня.
Томми нетерпеливо заерзал.
– Все эти разговоры ни к чему. Мы с Николь любим друг друга, и этим все сказано.
– Ну что ж, – подвел итог доктор, – раз все решено, предлагаю вернуться в парикмахерскую.
Но Томми нужна была ссора.
– Есть еще кое-что…
– Все остальное мы обсудим с Николь, – резонно возразил Дик. – Не волнуйтесь, в принципе я не против, а мы с Николь прекрасно понимаем друг друга. Если мы избежим дискуссии с тремя участниками, будет больше шансов покончить дело миром.
Томми не мог не признать убедительность логики Дика, но натура брала свое: последнее слово должно было остаться за ним.
– Хочу, чтобы вы понимали, – сказал он, – с этого момента и до окончательного урегулирования всех деталей я являюсь защитником Николь, и вы ответите мне за любую попытку воспользоваться тем, что она живет пока с вами под одной крышей.
– Меня никогда не манили сухие чресла, – спокойно ответил Дик и, коротко кивнув, пошел по направлению к отелю, сопровождаемый невинным взглядом Николь.