Фрэнсис Фицджеральд – Великий Гэтсби. Ночь нежна (страница 101)
В сумерках они мирно поужинали в столовой, Дик выпил много пива и весело дурачился с детьми, потом подсел к роялю и исполнил несколько песен Шуберта и полученные из Америки новые джазовые композиции, а Николь, заглядывая в ноты через его плечо, подпевала своим приятным хрипловатым контральто:
– Чушь какая-то, – сказал Дик и хотел было перевернуть страницу, но она остановила его.
– Нет, доиграй эту! Неужели я до конца жизни буду вздрагивать при слове «папа»?
А потом они с детьми сидели на плоской мавританской крыше своего дома и любовались фейерверками, которые запускали в двух казино, расположенных по разные стороны побережья. Одиноко и грустно было испытывать пустоту в сердце по отношению друг к другу.
На следующее утро, вернувшись из Канна, куда ездила за покупками, Николь нашла записку от Дика, в которой говорилось, что он взял маленькую машину и отправился на несколько дней в путешествие по Провансу, чтобы побыть одному. Как раз когда она читала ее, зазвонил телефон – Томми Барбан спешил сообщить, что получил ее письмо и уже едет.
– Жду, – ответила Николь, чувствуя, как от ее горячих губ нагрелась трубка.
VIII
Николь приняла ванну, смазала кремом и припудрила кожу, присыпала пудрой махровый банный коврик и потопталась по нему, а потом стала пристально оглядывать себя в зеркале со всех сторон, размышляя, как скоро эта замечательно-ладная конструкция начнет расплываться и оседать. Наверное, лет через шесть, но пока я еще очень даже ничего – лучше любой другой.
Она не переоценивала себя. Единственное, что отличало нынешнюю Николь от Николь, какой она была пять лет назад, – это то, что она уже не девочка. Тем не менее и она была одержима культом юности, вошедшим в моду благодаря кинофильмам, в которых мелькало несметное количество полудетских девичьих лиц, обладательницы которых по замыслу авторов воплощали всю творческую силу и всю мудрость мира; она немного завидовала им.
Надев длинное, до щиколоток платье, каких не носила в дневное время уже много лет, и благоговейно, крест-накрест, окропив себя духами «Шанель № 16», она являла собой самое прекрасное украшение сада, когда в час дня Томми подкатил к дому.
Как же приятно это было: вновь принимать поклонение и притворяться, будто у тебя есть тайна! Николь потеряла два года из восхитительно-заносчивых лет в жизни каждой красивой девушки и теперь, казалось, наверстывала их. Она встретила Томми так, словно он был одним из сонма поклонников, поверженных к ее ногам, и повела его через весь сад к столу под огромным зонтом, шествуя не рядом, а впереди. Привлекательные женщины девятнадцати и двадцати девяти лет одинаковы в своей беззаботной самоуверенности, между тем как в промежутке между этими двумя возрастами чрезмерная требовательность естества не позволяет им почувствовать, что мир вращается вокруг них. Девятнадцать – возраст дерзости, которая сродни браваде юного кадета, в двадцать девять приходит ощущение воина, почивающего на лаврах после победоносной битвы.
Но если девятнадцатилетняя девушка черпает уверенность в избытке внимания, то женщина двадцати девяти лет находит ее в более тонких материях. Томимая желанием, она с толком выбирает аперитив, удовлетворенная, смакует сознание собственной власти, как черную икру. К счастью, ни в том ни в другом случае она, похоже, не задумывается о грядущих годах, когда ее интуиция станет часто затемняться приступами паники и будет одинаково страшно и остановиться, и идти вперед. Но на девятнадцатой и двадцать девятой площадках лестницы жизни она совершенно уверена, что никакая опасность ей не грозит.
Николь не хотела туманно-возвышенного романа, она хотела «любовной связи», ей требовалась перемена. Ставя себя на место Дика, она понимала, что, на поверхностный взгляд, пускается в пошлую авантюру, не одухотворенную подлинным чувством, и, потворствуя себе, подвергает риску их всех. Но с другой стороны, именно Дика она винила в создавшейся ситуации и искренне полагала, что подобный эксперимент может оказаться исцеляющим. Все лето она подогревала себя, наблюдая за людьми, которые легко поддавались соблазну и не несли за это никакого наказания, более того, несмотря на решение больше не лгать себе, она предпочитала усыплять совесть мыслью, будто просто нащупывает почву под ногами и в любой момент может сделать шаг назад…
Когда они очутились в тени, Томми обхватил ее своими руками-крыльями в белых рукавах, притянул к себе и посмотрел прямо в глаза.
– Не двигайтесь, – сказал он. – Я хочу долго-долго смотреть на вас.
Его волосы были надушены, от белой рубашки исходил легкий запах мыла. Она не улыбалась, ее губы были крепко сжаты, и они какое-то время просто смотрели друг на друга.
– Ну и как, нравится вам то, что вы видите? – тихо спросила наконец Николь.
– Говорите по-французски.
– Хорошо, – согласилась она и повторила по-французски: – Нравится вам то, что вы видите?
Он крепче прижал ее к себе и ответил:
– В вас мне нравится все. – Потом, поколебавшись, добавил: – Я думал, что хорошо изучил ваше лицо, но оказывается, в нем есть кое-что, чего я прежде не замечал. Когда у вас появился этот невинно-плутоватый взгляд?
Она вырвалась из его рук, пораженная, негодующая, и воскликнула по-английски:
– Так вот зачем вы хотели говорить по-французски! – Из дому вышел лакей, неся на подносе херес, и она умерила свой гнев. – Чтобы удобней было говорить колкости?
Она с размаху плюхнулась на серебристую парчовую подушку, лежавшую на сиденье стула, и сказала так же решительно, хотя и переходя снова на французский:
– У меня здесь нет зеркала, но если взгляд у меня изменился, так это потому, что я выздоровела. И вероятно, вместе со здоровьем ко мне вернулось мое истинное «я» – мой дед был плутом, и это передалось мне по наследству, вот так. Это удовлетворяет ваш логический склад ума?
Казалось, он не слушал и не осознавал того, что она говорила.
– Где Дик? Мы будем обедать вместе?
Видя, что вопрос он задал просто так и ответ его мало интересует, она вдруг рассмеялась, отметая досаду.
– Дик путешествует, – сказала она. – Тут объявилась Розмари Хойт, так что то ли они вместе, то ли она так его расстроила, что ему захотелось уехать и помечтать о ней в одиночестве.
– Знаете, вы для меня все-таки немного сложноваты.
– Да нет же, – поспешила она ободрить его. – На самом деле никакая я не сложная, просто во мне… во мне заключено множество разных, но простых людей.
Мариус принес дыню и ведерко со льдом; Николь, неотступно думая о своем «невинно-плутоватом» взгляде, молчала; да, этот мужчина из тех, что подносят тебе нерасколотый орех, вместо того чтобы потчевать очищенными ядрышками.
– Почему они не хотят оставить вас в вашем естественном состоянии? – спросил наконец Томми. – Вы – самая поразительная личность из всех, кого я встречал.
Она не знала, что ответить.
– Ох уж эти укротители женщин! – саркастически усмехнулся он.
– В любом обществе существуют некие… – начала она, чувствуя призрак Дика у себя за плечом, но смолкла, поняв, насколько это не соответствует настроению Томми.
– Мне на моем веку доводилось окорачивать с помощью грубой силы многих мужчин, но я бы никогда не посмел даже попытаться подчинить себе силой женщину. Особенно такой «доброй» силой – кому от этого лучше? Вам? Ему? Или еще кому-нибудь?
Сердце у Николь подпрыгнуло и бессильно упало – она прекрасно понимала, чем обязана Дику.
– Мне кажется, у меня…
– У вас слишком много денег, – нетерпеливо перебил он. – В этом корень проблемы. Дик просто не может этого пережить.
Она молча раздумывала над его словами, пока слуга убирал дыню.
– И что, по-вашему, я должна делать?
Впервые за последние десять лет она оказалась под влиянием другой личности, не личности мужа. Всему, что говорил Томми, предстояло отныне и навсегда осесть в ее сознании.
Сидя под кроной густой сосны, ветви которой шевелил легкий ветерок, и ощущая чувственный жар послеполуденного солнца, разбрызгивавшего ослепительные веснушки по клетчатой скатерти, они выпили бутылку вина. Встав из-за стола, Томми подошел к ней сзади, положил ладони на плечи и, скользнув ими вдоль рук, стиснул ей пальцы. Они прижались друг к другу щеками, потом губами, и она задохнулась – наполовину от страсти, наполовину от неожиданного изумления тем, сколь сильна оказалась эта страсть…
– Нельзя ли на время отправить куда-нибудь детей с гувернанткой?
– У них урок музыки. К тому же я в любом случае не хочу здесь оставаться.
– Поцелуй меня еще раз.
Позднее, в машине, на пути в Ниццу, она подумала: значит, у меня плутоватый взгляд, да? Ну и прекрасно – лучше быть плутом в здравом уме, чем сумасшедшей святошей.
Его уверенность словно бы освобождала ее от ответственности и чувства вины, и при мысли о том, что она стала другой, ее пронизывала дрожь восторга. Перед ней открывались новые перспективы, где маячили лица множества мужчин, которых она не была обязана слушаться и даже любить. Она сделала глубокий вдох, передернула плечами и повернулась к Томми:
– Нам обязательно ехать до самого вашего отеля в Монте-Карло?