Фрэнсис Фицджеральд – Великий Гэтсби. Ночь нежна (страница 100)

– До вас дошли слухи, что я качусь под откос?

– Нет, конечно. Просто я слышала, что… вы изменились. И рада собственными глазами увидеть, что это не так.

– Это так, – возразил Дик, присаживаясь рядом с ними. – Изменения начались давно, просто поначалу это не было заметно. Когда мораль дает трещину, манеры еще какое-то время остаются прежними.

– Вы практикуете здесь, на Ривьере? – поспешила сменить тему Розмари.

– О… поле деятельности здесь было бы богатое. – Он покивал по сторонам, указывая на некоторых представителей пляжного племени, копошившихся на золотом песке. – Первостатейные кандидаты. Вон, видите нашу старую подругу миссис Эбрамс, изображающую герцогиню при королеве Мэри Норт? Но не завидуйте – представьте только, как долго миссис Эбрамс карабкалась на четвереньках по черной лестнице отеля «Ритц» и сколько пыли из тамошних ковров наглоталась.

– Неужели это действительно Мэри Норт? – перебила его Розмари, вглядываясь в даму, направлявшуюся в их сторону в окружении небольшой свиты людей, явно привыкших ко всеобщему вниманию. Оказавшись футах в десяти от Дайверов, Мэри скользнула по ним одним из тех взглядов, которые дают понять обозреваемому, что на него смотрят, но в упор не видят, – ни Дайверы, ни Розмари Хойт никогда в жизни не позволили бы себе так посмотреть на кого бы то ни было. Но тут Мэри заметила Розмари и, к изумлению Дика, изменив прежний план, подошла к ним. Она с искренней на вид сердечностью поздоровалась с Николь, мимоходом, не глядя, кивнула Дику, словно боялась чем-то от него заразиться, – в ответ он отвесил ей нарочито почтительный поклон, – и расплылась в улыбке, приветствуя Розмари:

– Я слышала, что вы здесь. Надолго приехали?

– Завтра уже уезжаю, – ответила Розмари.

Увидев, как надменно Мэри проследовала мимо Дайверов и направилась прямо к ней, она из чувства дружеской лояльности отвечала ей холодно. Нет, сегодня она не сможет принять приглашение на обед – занята.

Мэри обернулась к Николь, смесь любезности с жалостью сквозила в ее манере.

– Как ваши дети? – поинтересовалась она.

В этот самый момент Ланье и Топси подбежали к матери с просьбой отменить запрет гувернантки на купание в море.

– Нет, – ответил за нее Дик. – Как мадемуазель сказала, так и должно быть.

Понимая, что нельзя подрывать авторитет родительской власти, Николь поддержала мужа, а Мэри – в стиле героини Аниты Лус, привыкшей учитывать лишь faits accomplis и не способной проявить строгость даже к щенку французского пуделя, – посмотрела на Дика, как на ужасного деспота. Дик, которому уже наскучило это утомительное представление, с притворной заботливостью поинтересовался:[70]

– А как поживают ваши детки… и их тетушки?

Мэри не удостоила его ответом и, сочувственно погладив по голове попытавшегося увернуться Ланье, удалилась. После ее ухода Дик обронил:

– Как подумаю, сколько времени я потратил, чтобы хоть чему-то ее научить…

– А мне она нравится, – наперекор ему сказала Николь.

Злость в тоне Дика удивила Розмари, которая считала его человеком, все понимающим и умеющим все простить, и она вспомнила, какие именно слухи о нем ходили в последнее время. На пароходе она познакомилась с некими дипломатами – европеизированными американцами, достигшими такого положения, когда уже трудно определить их национальную принадлежность. В разговоре с ними всплыло имя широко известной в высших кругах Бейби Уоррен, и какая-то дама заметила, что младшая сестра Бейби принесла свою жизнь в жертву врачу-забулдыге. «Его уже нигде даже не принимают», – сообщила она.

Эта фраза кольнула Розмари, хотя она никак не связывала Дайверов с тем обществом, в котором подобный факт (если это был факт) мог иметь какое-то значение, и тем не менее она уловила отзвук враждебности и сплоченного общественного мнения в этом «Его уже нигде даже не принимают». Она представила себе, как Дик поднимается по лестнице какого-нибудь солидного особняка, вручает свою визитку дворецкому и слышит в ответ: «Вас больше не велено принимать», потом идет дальше от дома к дому, и бесчисленные дворецкие бесчисленных послов, министров, поверенных в делах говорят ему то же самое…

Николь искала предлог, чтобы уйти. Она догадывалась, что Дик, придя в себя после всего случившегося, пустит сейчас в ход все свое обаяние и будет добиваться ответной реакции Розмари. Как и следовало ожидать, уже в следующий момент он заговорил совсем по-другому, чтобы сгладить неприятное впечатление, которое произвели его предыдущие слова:

– Да нет, я ничего не имею против Мэри и рад, что она отлично устроилась. Просто трудно продолжать хорошо относиться к человеку, который плохо относится к тебе.

Розмари тут же стала ему подпевать:

– О, Дик, вы такой милый, не могу представить себе человека, который устоял бы перед вами и не простил вас, даже если бы вы его обидели. – Но сообразив, что подобное бурное проявление чувств может быть истолковано как покушение на супружеские права Николь, она уткнулась взглядом куда-то в песок между ними и добавила: – Все хочу спросить вас обоих, что вы думаете о моих последних ролях, если, конечно, вы их видели?

Николь промолчала, она видела одну из картин, в которых снялась Розмари в последнее время, но сказать ей было особо нечего.

– Постараюсь объяснить доходчиво, – сказал Дик. – Представьте себе: Николь сообщает вам, что Ланье болен. Как бы вы повели себя в реальной жизни? Как бы повел себя любой человек в подобной ситуации? Он бы начал играть – лицом, голосом, словами: на лице отразилась бы печаль, в голосе послышалась тревога, слова выразили бы сочувствие.

– Ну да, понимаю.

– А в театре – нет. Все знаменитые лицедеи снискали себе известность умением пародировать естественные эмоциональные реакции – страх, любовь, сострадание.

– Понимаю, – повторила Розмари, хотя в действительности понимала едва ли.

Николь потеряла нить рассуждений Дика и, по мере того как он продолжал, раздражалась все больше.

– Естественность реакции – ловушка для актрисы. Другой пример. Предположим, вам сообщают: «Ваш возлюбленный мертв». В жизни это бы вас сокрушило. Но на сцене вы должны держать зрителя – реагировать, естественно, он может и сам. Во-первых, актриса обязана следовать тексту, во‐вторых, она не должна позволить зрителю отвлечься и переключить внимание с нее на убитого китайца или на что-то там еще. Поэтому ей необходимо сделать нечто неожиданное. Если у зрителя создалось впечатление о вашей героине как о сильной личности, вы должны продемонстрировать слабость, если она представлялась слабой – силу. Нужно выйти из образа, понимаете?

– Не совсем, – призналась Розмари. – Что значит – выйти из образа?

– Вы делаете то, чего зритель от вас не ожидает, пока не отвлечете его внимание от сюжетного поворота и не прикуете его снова к себе. После этого можно возвращаться в образ.

Николь больше не могла этого вынести. Она резко встала, даже не пытаясь скрыть раздражение. Розмари, уже несколько минут смутно сознававшая, что́ происходит, примирительно обратилась к Топси:

– А ты, когда вырастешь, хотела бы стать артисткой? Думаю, из тебя получилась бы превосходная актриса.

Николь пригвоздила ее строгим взглядом и голосом своего деда, размеренным и четким, произнесла:

– Совершенно непозволительно внушать подобные мысли чужим детям. Не забывайте, что у нас могут быть другие планы на их будущее. – И, резко повернувшись к Дику, добавила: – Я беру машину и еду домой. За тобой и детьми пришлю Мишель.

– Но ты много месяцев не садилась за руль, – запротестовал он.

– Однако водить не разучилась, – обрезала его Николь и, даже не взглянув на Розмари, лицо которой исказила «естественная реакция», удалилась.

В кабинке она переоделась, сохраняя непроницаемое выражение лица, но когда выехала на дорогу, затененную смыкающимися кронами сосен, атмосфера вокруг нее переменилась – с ветки на ветку перелетали белки, ветер порывами шевелил листву, где-то вдали распорол тишину петушиный крик, солнечный свет сочился сквозь завесу зелени; постепенно удаляясь, стихали голоса, доносившиеся с пляжа. Николь расслабилась, и на нее снизошел покой; голова прояснилась, мысли зазвенели в ней нежными колокольчиками, она почувствовала себя выздоровевшей – по-новому, не так, как раньше. Ее «я» стало распускаться, как бутон пышной розы, и в лабиринте, по которому она блуждала столько лет, обозначился выход. Теперь этот пляж стал ей ненавистен, как и все прочие места, где она, как малая планета, вращалась вокруг Дика-Солнца.

«Да, я уже почти самостоятельный человек, – подумала она. – Я практически могу обходиться без него». И с ребяческой радостью, желая как можно скорее обрести полную самодостаточность и смутно понимая, что именно этого и хотел от нее Дик, она, добравшись до дому, прилегла на кровать и написала короткое провокационное письмо Томми Барбану в Ниццу.

Но то было днем, а к вечеру нервная энергия стала неизбежно иссякать, Николь сникла, и в воздухе сумерек незримо замелькали стрелы. Она боялась того, что было у Дика на уме, и чувствовала, что за всеми его действиями кроется какой-то план. Она всегда страшилась его планов – обычно они имели свойство осуществляться, и в них была заключена исчерпывающая логика, ей неподвластная. Так повелось, что право думать она передала ему и в его отсутствие неосознанно руководствовалась в своих поступках лишь одним соображением: понравится ли это Дику, поэтому теперь не была в состоянии противопоставить свои намерения намерениям мужа. Однако настало время думать самой; наконец она разобрала номер на двери, ведущей в мир бредовых фантазий, за порогом которой, казавшимся спасительным, спасения не нашлось, и поняла, что самой страшной ошибкой для нее сейчас и в будущем был бы самообман. Ей потребовалось много времени, чтобы усвоить этот урок, но теперь она затвердила его накрепко. Либо ты думаешь сама – либо за тебя будут думать другие, и тогда они возьмут над тобой власть, извратят и по-своему упорядочат твои врожденные вкусы, скроят тебя по своим лекалам и выхолостят.