Фрэнсис Бернетт – Таинственный сад (страница 45)
– Что это? – шепотом произнес он и провел рукой по лбу. – Я чувствую себя так, будто я… будто я живой!
Я недостаточно осведомлена относительно чудесных свойств еще не открытых явлений, чтобы объяснить, как это с ним случилось. Да и никто, полагаю, не смог бы объяснить. Он и сам этого не понимал, но в течение долгих месяцев по возвращении в Мисслтуэйт вспоминал этот странный час и позднее совершенно случайно обнаружил, что это был тот самый миг, когда, оказавшись в тайном саду, Колин прокричал: «Я буду жить вечно… вечно… вечно!»
Снизошедший на него покой не покидал его до конца дня, и в ту ночь он спал давно не ведомым ему глубоким, дающим отдохновение сном. Но длилось это недолго. Он не знал, что необходимо прилагать усилия, чтобы удержать такое состояние души. Уже следующей ночью он широко открыл дверь своим черным мыслям, и они ворвались через нее толпой и навалились на него снова. Покинув тирольскую долину, он продолжил свои скитания. Однако, как странно это ни казалось ему самому, выдавались минуты – а иногда и целых полчаса, – в течение которых, помимо его воли, черное бремя снова приподнималось, и он сознавал себя живым, а не мертвым. Медленно… медленно… по неизвестной ему самому причине он «оживал» одновременно с садом.
Когда солнечно-золотое лето сменилось золото-лиственной осенью, он отправился на озеро Комо. Там он нашел прелесть, о какой можно только мечтать. Он проводил дни, плавая на лодке по кристальной синеве озера, или уходил в гущу зелени на склонах холмов и бродил там, пока от усталости его не начинало клонить в сон. Но теперь он спал спокойней, сны перестали быть его вечными кошмарами.
«Возможно, – думал он, – тело мое становится сильнее».
Да, оно становилось сильнее, но главное – благодаря редким часам, когда светлели его мысли, мало-помалу крепла и его душа. Он начинал вспоминать Мисслтуэйт и подумывать, не вернуться ли ему домой. Время от времени его посещали смутные мысли о сыне, и он задавался вопросом: что он почувствует, когда снова будет стоять у его резной кровати под балдахином и смотреть на спящее желтовато-белое лицо с заостренными чертами и черными ресницами, так поразительно знакомо обрамляющими плотно сжатые веки. От этого воспоминания его передергивало.
Однажды дивным днем он ушел так далеко, что, когда вернулся, высоко в небе уже сияла полная луна, и казалось, что все вокруг накрыто фиолетовой вуалью, расшитой серебром. Покой, царивший на озере, на берегу и в лесу, был таким умиротворяющим, что Крейвен не пошел на виллу, где жил, а спустился к маленькой изогнутой луком террасе у самой воды и сел на скамейку, наслаждаясь божественными ароматами ночи. Странное спокойствие исподволь овладевало им, становясь все глубже и глубже, пока он не уснул.
Он не знал, когда сон сморил его и когда началось сновидение, которое было таким реальным, что ему казалось, будто все это происходит в действительности. Впоследствии он вспоминал, что чувствовал себя бодрствующим и собранным. Как будто он сидел на скамейке, вдыхал аромат поздних роз и слушал, как вода тихо плещет о берег, и вдруг его позвал голос. Голос, приятный, чистый и радостный, доносился издалека. Вернее, он понимал, что голос идет издалека, но слышал его так же отчетливо, как если бы звавший был рядом.
– Арчи! Арчи! Арчи! – А потом еще нежнее и четче: – Арчи! Арчи!
Он будто бы вскочил на ноги, хотя и не испугался. Голос был таким реальным, и ему казалось совершенно естественным, что он слышит его.
– Лилия! Лилия! – ответил он. – Лилия, где ты?
– В саду, – мелодично, как звук золотой флейты, ответил голос. – В саду!
И на этом сон закончился, но он не проснулся. Он проспал спокойным здоровым сном всю эту чудесную ночь. А когда наконец очнулся, стояло ясное утро и рядом, глядя на него, застыл слуга. Это был итальянский слуга, привыкший, как и все слуги на вилле, без вопросов воспринимать любое странное поведение хозяина-иностранца. Никто никогда не знал, когда он уходит и когда возвращается, где ему вздумается спать, будет ли он бродить по саду или пролежит всю ночь в лодке на озере. Слуга держал в руках поднос со стопкой писем и смиренно ждал, когда мистер Крейвен их возьмет. Дождавшись ухода слуги, Арчибальд Крейвен посидел еще несколько минут с письмами в руке, глядя на озеро. Необычное умиротворение не покидало его, более того, он ощущал какую-то легкость, словно никакой жестокой беды с ним никогда не случалось, как будто все изменилось. Он вспомнил свой сон, такой невероятно реальный.
– В саду! – повторил он, удивляясь самому себе. – В саду! Но ведь он заперт, и ключ зарыт глубоко в землю.
Начав просматривать письма, он заметил, что лежавшее сверху пришло из Англии, из Йоркшира. Оно было написано незнакомым ему безыскусным женским почерком. Он вскрыл письмо, смутно гадая, кто мог его прислать, но первые же слова сразу приковали его внимание:
Прежде чем положить письмо обратно в конверт, мистер Крейвен прочел его дважды, продолжая вспоминать свой сон, потом сказал:
– Я возвращаюсь в Мисслтуэйт. Да, возвращаюсь немедленно.
Он прошел через сад на виллу и приказал Питчеру готовиться к отъезду в Англию.
Через несколько дней он посетил Йоркшир и во время долгой поездки на поезде поймал себя на том, что думает о своем сыне, о котором почти не думал последние десять лет. Все эти годы он хотел забыть о нем. Теперь же, помимо его воли, мысли о нем то и дело приходили ему в голову. Он вспоминал те черные дни, когда он неистовствовал как безумец, потому что младенец был жив, а его мать умерла. Он не желал видеть его, а когда все же пошел посмотреть на новорожденного, тот оказался таким слабым и жалким существом, что никто не сомневался: он не проживет больше нескольких дней. Но, к удивлению всех, кто ухаживал за ним, время шло, а ребенок продолжал жить, тогда все решили, что он вырастет уродливым, хилым и искалеченным существом.
Мистер Крейвен не хотел быть плохим отцом, но он вообще не испытывал к ребенку отцовских чувств. Он обеспечивал сына врачами, сиделками и всей возможной роскошью, но содрогался при одной мысли о нем и похоронил себя в своем горе. Первый раз, когда после годового отсутствия он вернулся в Мисслтуэйт и несчастное маленькое существо вяло и безразлично подняло на него свои огромные серые глаза, обрамленные густыми черными ресницами, – глаза, так похожие и в то же время так драматически не похожие на те, которые он обожал, он не смог выдержать этого взгляда и отвернулся, побледнев, как смерть. После этого он редко смотрел на сына, когда тот не спал, и единственное, что он знал о нем, – мальчик клинический инвалид, полусумасшедший со злобным истеричным характером. Удерживать его от приступов неистовства, опасных для него самого, можно только потакая ему во всем, вплоть до мелочей.
Воспоминания были не слишком духоподъемными, но по мере того, как поезд мчался через горные перевалы и золотые долины, человек, который постепенно «оживал», стал думать по-другому, и думал он долго и целенаправленно: «Вероятно, все эти десять лет я ни капли не ошибался. Десять лет – долгий срок. Возможно, уже поздно что-либо предпринимать, слишком поздно. О чем я только думал!»
Конечно, это было неправильное Чудо – начинать со слов «слишком поздно». Это мог бы ему сказать даже Колин. Но мистер Крейвен ничего не знал о Чуде – ни о черном, ни о белом. Это ему еще предстояло узнать. Что, если Сьюзен Соуэрби осмелилась написать ему только потому, что материнский инстинкт подсказал ей: мальчику стало хуже и он на пороге смерти? – думал он. Если бы он не пребывал под обаянием странного умиротворения, которое овладело им, он бы почувствовал себя еще более несчастным, чем прежде. Но охватившее его спокойствие придавало ему храбрости и вселяло надежду. Вместо того чтобы думать о худшем, он, сам тому удивляясь, старался верить в лучшее.
«Может быть, она считает, что я могу помочь ему и усмирить его? – думал он. – Надо заехать к ней по пути в Мисслтуэйт».
Но когда его экипаж остановился возле коттеджа миссис Соуэрби, семеро или восьмеро детишек, игравших во дворе, дружелюбно окружили карету и с вежливыми реверансами сообщили ему, что их матушка рано утром отправилась на другой конец пустоши помочь женщине, которая должна была родить младенца. А «наш Дикон», добавили они от себя, ушел в Мэнор, он там несколько раз в неделю работает в одном из садов.
Глядя на кучку крепких ребятишек с краснощекими круглыми лицами, улыбавшимися каждый на свой особый манер, мистер Крейвен с завистью подумал: «Какие здоровые, милые дети!» Он ответил им такой же дружелюбной улыбкой, достал из кармана золотой соверен и отдал его «нашей Лизабет-Эллен» как старшей.
– Если вы разделите его на восемь частей, каждому достанется по полкроны, – сказал он.
Сопровождаемый улыбками, радостными возгласами и реверансами, он поехал дальше, оставляя позади себя веселую ватагу детишек, в восторженном исступлении прыгавших и подталкивавших друг друга локтями.