Фрэнсис Бернетт – Таинственный сад (страница 46)

Путешествие через красоты пустоши произвело успокаивающий эффект. Откуда это чувство возвращения домой, которого он, как ему казалось, никогда больше не ощутит, это чувство красоты земли, неба, лилового цветения вдали и тепла, согревавшего ему сердце при подъезде к огромному старому дому, в котором его предки жили на протяжении шести веков? Он вспомнил, как уезжал отсюда последний раз, содрогаясь при мысли о закрытых комнатах и мальчике, лежавшем в одной из них на кровати с балдахином на четырех столбцах, в окружении парчовых драпировок, покрывавших стены. А что, если он найдет в сыне перемены к лучшему и сможет преодолеть свой страх видеться с ним? Каким же реальным был тот сон, как чудесно и чисто звучал голос, позвавший его домой: «В саду… В саду!»

«Я постараюсь найти ключ, – мысленно пообещал он себе, – и открыть дверь. Я должен это сделать, хотя и не понимаю зачем».

Когда он приехал в Мисслтуэйт, слуги, встретившие его с обычными церемониями, заметили, что внешне хозяин изменился к лучшему и что он не отправился в дальние комнаты, где имел привычку уединяться и куда дозволялось входить только Питчеру, а направился в библиотеку и послал за миссис Медлок. Та явилась взволнованная, обуреваемая любопытством и несколько смущенная.

– Как чувствует себя мистер Колин, Медлок? – спросил он.

– Видите ли, сэр, – ответила та, – он… он изменился и разговаривает теперь по-другому…

– Изменился к худшему? – предположил он.

– Да как сказать, сэр, – попыталась объяснить она, – ни доктор Крейвен, ни сиделка, ни я не можем толком понять, что происходит.

– Как это так?

– По правде сказать, сэр, местер Колин одновременно стал и лучше, и хуже. Его аппетит, сэр, не поддается никакому объяснению, и его поведение…

– Он что, стал более… более привередлив? – спросил хозяин, тревожно сдвинув брови.

– Вот именно, сэр. Он становится очень странным по сравнению с тем, каким был. Раньше он не ел ничего, потом вдруг начал есть ненормально много, а потом снова перестал, так же неожиданно, снова отсылая еду нетронутой обратно на кухню. Возможно, вы не знали, сэр, но прежде он никогда не позволял вывозить себя из дома. Мы все дрожали, как осиновые листки, при одной мысли о том, что придется претерпеть, чтобы вывезти его на прогулку в коляске. Он доводил себя до такого исступления, что доктор Крейвен отказывался брать на себя ответственность и заставлять его. И что вы думаете, сэр, не так давно после одного из худших своих припадков он безо всякого предупреждения вдруг заявил, что каждый день будет совершать прогулки с мисс Мэри, и чтобы этот мальчик, Дикон, сын Сьюзен Соуэрби, возил его в коляске. Он очень подружился с мисс Мэри, и Диконом, а Дикон стал приносить и приводить ему своих ручных животных, и – вы не поверите, сэр, – теперь он все время с утра до вечера проводит на свежем воздухе.

– Как он выглядит? – последовал новый вопрос.

– Если бы он нормально ел, сэр, мы могли бы сказать, что он прибавляет в весе, но, поскольку это не так, мы боимся, что он вроде как пухнет. Когда они остаются одни с мисс Мэри, он иногда странно смеется. Прежде он вообще никогда не смеялся. Доктор Крейвен готов прийти к вам с докладом в любой момент, если позволите. Он еще никогда в жизни не был так озадачен.

– А где мистер Колин сейчас? – спросил мистер Крейвен.

– В саду, сэр. Он всегда в саду, хотя ни одному человеческому существу не разрешает находиться поблизости из страха, что кто-нибудь будет на него «глазеть».

Мистер Крейвен почти не слышал ее последних слов.

– В саду, – произнес он к недоумению миссис Медлок и, отослав ее, встал, повторяя снова и снова: – В саду! В саду!

Мистеру Крейвену потребовалось время, чтобы осознать, где он находится, и когда внезапная слабость в ногах прошла, он поспешно вышел из комнаты. Так же, как когда-то Мэри, он прошел через ворота в живой изгороди, потом вдоль лавровых кустов и фонтанного цветника – фонтан работал и был окружен теперь клумбами ярких осенних цветов – пересек лужайку и свернул на длинную дорожку, тянувшуюся вдоль заросшей плющом стены. Шел он медленно, внимательно осматривая дорожку. У него появилось ощущение, будто неведомая сила тянет его к месту, которое он очень давно покинул и не может вспомнить почему. По мере приближения к заветной цели он ступал все медленней. Зная, где располагается дверь, хотя и скрытая густой зарослью плюща, он не помнил точно, где закопан ключ. Поэтому остановился и стал осматривать землю вокруг и почти в этот самый момент настороженно прислушался, спрашивая себя, уж не сон ли это.

Плющ густо покрывал дверь, ключ был зарыт где-то под кустами, ни одно живое существо не входило в эту дверь вот уже десять лет, и тем не менее из сада доносились какие-то звуки. Как будто кто-то бегал там, под деревьями, шаркая ногами, вероятно, гоняясь друг за другом по кругу, смеялся и издавал радостные крики, но сдавленно, стараясь приглушать голоса, явно принадлежавшие совсем юным существам. Это был неудержимый смех детей, которые пытались вести себя так, чтобы их не услышали, но минуту-другую спустя в радостном возбуждении забывали об этом и разражались громким хохотом. Что, черт возьми, за сон ему снится? Что это за звуки? Неужели он теряет разум и думает, что слышит нечто, не предназначенное для человеческих ушей? Может, это и есть то, что имел в виду далекий чистый голос?

Как раз в этот миг шум в саду перестал быть приглушенным, ноги забегали быстрей, возле самой садовой двери послышалось учащенное детское дыхание, потом – дикий, неконтролируемый взрыв смеха, садовая калитка широко распахнулась, откинув в сторону нависавший над ней густой плющ, и из нее стремительно выбежал мальчик, который, ничего не видя вокруг, попал прямо в объятия стоявшего снаружи мужчины.

Мистер Крейвен протянул руки как раз вовремя, чтобы уберечь мальчика от падения, и когда он отстранил его от себя, чтобы посмотреть, кто нарушает запрет входить в сад, у него перехватило дыхание.

Это был высокий и красивый мальчик. В нем играла жизнь, от беготни лицо его очаровательно раскраснелось. Откинув со лба густые волосы, он поднял на пришельца взгляд странных серых глаз – по-мальчишески смешливых и обрамленных черными ресницами, словно бахромой. От вида этих глаз мистер Крейвен чуть не задохнулся.

– Кто?.. Что?.. Кто?! – забормотал он.

Не такой представлял себе Колин их встречу, не таким был его план. Однако вылететь победителем соревнования по бегу прямо в объятия отца оказалось, наверное, даже лучше. Он вытянулся струной, чтобы казаться как можно выше. Мэри, которая выбежала из калитки вслед за Колином, была убеждена, что ему и впрямь удалось выглядеть на несколько дюймов выше, чем на самом деле.

– Папа, – сказал он, – я – Колин. Ты не поверишь. Я сам верю с трудом. Но я – Колин.

Так же, как миссис Медлок, он не понял, что имел в виду его отец, когда тот торопливо произнес:

– В саду! В саду!

– Да, – поспешно продолжил мальчик, – это сделал сад, и Мэри с Диконом, и животные… и Чудо. Никто ничего не знает. Мы держали это в секрете, чтобы рассказать тебе первому, когда ты вернешься. Я здоров, я даже победил Мэри в беге наперегонки. Я буду атлетом.

Он тараторил все это так по-мальчишески быстро, что слова наскакивали друг на друга, его лицо так пылало, и он выглядел настолько здоровым, что душа мистера Крейвена наполнилась невероятной радостью.

Колин протянул руку и коснулся отцовского предплечья.

– Ты разве не рад, папа? – спросил он в конце своей бурной речи. – Не рад? Я собираюсь жить вечно, вечно, вечно!

Мистер Крейвен положил обе ладони на плечи сына, но несколько секунд даже не пытался что-либо сказать – у него перехватило горло, – потом наконец произнес:

– Веди меня в сад, мой мальчик, и расскажи мне все.

И они повели его в сад.

Сад представлял собой осеннее буйство красок: золото, багрянец, фиалковая голубизна, пламенеющий пурпур. И с обеих сторон – сросшиеся в снопы лилии, белые или белые с рубиновыми. Он хорошо помнил еще с тех пор, когда их впервые здесь посадили, что именно в это время года они являют себя во всем своем великолепии. Поздние розы карабкались по деревьям и, достигнув верхушек, свисали вниз гроздьями; солнечный свет делал более глубоким оттенок желтеющей листвы, и создавалось впечатление, будто находишься в храме, построенном из золота. Мистер Крейвен стоял молча – так же как дети стояли в этом саду, когда он был еще серым. Он смотрел и смотрел вокруг.

– А я думал, сад мертв, – вымолвил он наконец.

– Мэри тоже так сначала подумала, – ответил Колин. – Но он ожил.

Потом они уселись под своим деревом – все, кроме Колина, который пожелал изложить свою историю стоя.

«Это самая необычная история, какую я когда-либо слышал», – думал Арчибальд Крейвен, пока Колин в стремительной мальчишеской манере вел свое повествование о тайне и Чуде, о прирученных диких животных, о странном ночном знакомстве с Мэри, о приходе весны, о взрыве оскорбленной гордости, который заставил юного раджу встать на ноги, чтобы бросить вызов старику Бену Уизерстаффу, об их удивительной компании, о разыгранном ими представлении, о великом секрете, который они тщательно оберегали. Слушатель смеялся до слез, а иногда слезы заволакивали его глаза безо всякого смеха. Атлет, Лектор, Ученый-естествоиспытатель был смешным милым здоровым юным существом.