Фрэнсис Бернетт – Таинственный сад (страница 44)
– Эта песня так наполнила меня радостью, – признался Колин, глядя на нее своими странными красивыми глазами, – что я вдруг почувствовал, как изменился, какая сила появилась у меня теперь в руках и ногах, как я могу крепко стоять и копать, и прыгать, и мне захотелось кричать и петь об этом всему и всем, кто может меня услышать.
– Чудо слышало, когда ты пел свое Славословие. Оно слышит все, что ты поешь. А радость – это самое важное. И кто знает настоящее имя Создателя Радости? – Она снова погладила его по плечу.
В то утро она, как обычно, упаковала для них корзинку с угощениями. Когда они проголодались, Дикон принес ее из потайного места, и миссис Соуэрби уселась вместе с ними под деревом, с удовольствием наблюдая, как они поглощают еду, смеясь и подшучивая над их аппетитом. Она рассказывала им разные истории, постоянно переходя на свое йоркширское наречие, учила новым словам и от души хохотала, когда они описывали ей, как трудно им стало притворяться, будто Колин по-прежнему капризный инвалид.
– Понимаете, когда мы вдвоем, мы с трудом удерживаемся от смеха, – объяснил Колин. – А это как-то не вяжется с болезнью. Мы стараемся подавить смех, но он так и рвется наружу. Просто беда.
– Мне часто приходит в голову одна мысль, – сказала Мэри, – это случается неожиданно, и я тогда еле сдерживаюсь: что, если лицо Колина станет похожим на полную луну? Пока оно еще не такое, но с каждым днем округляется все больше. Представьте себе, что в одно прекрасное утро его лицо станет круглым, как луна. Что нам тогда делать?
– Бог вам в помощь. Вижу, вам нелегко разыгрывать свое представление, – сказала миссис Соуэрби, – но осталось недолго. Мистер Крейвен скоро вернется домой.
– Вы так думаете? – спросил Колин. – Почему?
Сьюзен Соуэрби тихо усмехнулась.
– Видно, сердце б тебе разбило, коли б вызнал он прежде про то, что сам ты ему поведать хошь, по-своему, – сказала она. – Небось, ночами не спал, мараковал, как то буде.
– Я бы не пережил, если бы кто-то другой ему обо мне рассказал, – признался Колин. – Каждый день разные способы придумывал. Но теперь просто хочу вбежать в его комнату и встать перед ним.
– Для него это было бы чудесным началом, – одобрила Сьюзен Соуэрби. – Хотела бы я увидать в тот момент его лицо, малыш. Ой как хотела б! Он должон невдолги воротиться – должон.
Обсудили они и их предстоящий визит в ее коттедж. Все было распланировано. Их довезут через пустошь до ее дома в экипаже, потом будет устроен пикник в вересковых зарослях. Они познакомятся с остальными десятью детьми миссис Соуэрби, увидят огород Дикона и отправятся назад, только когда будут уже падать от усталости.
Наконец Сьюзен Соуэрби встала, ей еще хотелось повидаться с миссис Медлок. Да и Колина пора было везти домой. Но прежде, чем сесть в кресло, он подошел к Сьюзен, посмотрел на нее с ошеломленным обожанием, коснулся вдруг ее голубой накидки и сказал:
– Вы – именно такая, какой я вас себе представлял. Хотел бы я, чтобы вы были мамой и для меня, как для Дикона!
Сьюзен Соуэрби наклонилась и прижала его своими теплыми руками к груди – как будто он был братом Дикона. Ее глаза снова на миг затуманились.
– Ох, голубчик ты мой! – сказала она. – Твоя родная матенька тут, в этом самом саду, я верю. Не могла она его покинуть. И твой папа должон скоро к тебе воротиться. Должон!
Глава XXVII. В саду
С незапамятных времен в каждую эпоху происходили открытия. В прошлом веке было открыто больше удивительного, чем в любом предыдущем. В нынешнем – сотни еще более поразительных вещей и фактов стали достоянием человечества. Когда открывают нечто новое, поначалу люди отказываются верить, что это возможно, потом они осторожно допускают, что это возможно, затем убеждаются, что это действительно возможно, а когда это новое входит в их жизнь, весь мир недоумевает, как это люди обходились без него столько веков. Одним из открытий, к которому люди начали подступаться в девятнадцатом веке, стало то, что мысли – всего-навсего мысли – обладают энергией такой же силы, как электрические батареи, и могут быть либо благотворны для человека, как солнечный свет, либо губительны, как яд. Печальные и дурные мысли так же опасны для души, как возбудитель скарлатины для тела. Если дать им волю, они способны завладеть вами на всю жизнь.
Пока голова госпожи Мэри полнилась неприятными мыслями о ненавистных вещах, дурными мнениями о людях и решимостью никого не любить и ничем не интересоваться, она была бледным, болезненным, раздражительным – в общем, несносным ребенком. Обстоятельства, однако, сложились ей на пользу, хотя сама она об этом не догадывалась. Они стали подталкивать ее к тому, что оказалось для нее благом. Когда ее голову постепенно заполнили робин, набитый детьми коттедж среди пустоши, странный ворчливый старик-садовник, простая йоркширская девушка-служанка, весенние чудеса, тайный сад, все больше оживавший день ото дня, а еще мальчик со своими зверями, в ней не осталось места для неприязненных мыслей, которые оказывали пагубное воздействие не только на характер, но и на печень и пищеварение Мэри, делали ее кожу желтушной, а саму ее вечно усталой.
Пока Колин лежал взаперти в своей комнате и думал только о своих страхах, своей слабости, об отвращении, которое люди испытывают, глядя на него, постоянно размышлял о горбах и ранней смерти, он был истеричным полоумным маленьким ипохондриком, ничего не ведавшим о солнечном свете, о весне и о том, что он может выздороветь и крепко стоять на ногах, если просто попытается это сделать. Когда же новые, прекрасные мысли стали вытеснять старые, угнетающие, жизнь начала возвращаться к нему, здоровая кровь потекла по его жилам, и сила хлынула в него мощным потоком. Его научный эксперимент был вполне практичным и простым, он не содержал ничего сверхъестественного. Куда более удивительные вещи могут случиться с человеком, которому хватает здравого смысла, когда его одолевают неприятные и обескураживающие мысли, вовремя опомниться и прогнать их, решительно заменив приятными и ободряющими. Двум противоположностям не ужиться в одном месте.
Пока тайный сад оживал и вместе с ним оживали двое детей, по уединенным прекрасным местам в норвежских фьордах, по горам и долинам Швейцарии скитался человек, мужчина, уже десять лет одержимый темными, душераздирающими раздумьями. Он не был бойцом и никогда не пытался заместить их какими-нибудь другими мыслями. Погруженный в них, он бродил по берегам голубых озер, по склонам гор, где между синими языками ледников буйно цвели цветы, наполняя воздух своим дивным дыханием. Страшное горе обрушилось на него в тот момент, когда он был совершенно счастлив, тогда он позволил своей душе наполниться чернотой и упрямо отказывался впустить в нее хоть маленький лучик света. Он покинул и забыл свой дом и свои обязанности. Во время этих странствий тяжелая тьма так плотно обволакивала его, что самим своим видом он причинял зло другим людям – его душевный мрак словно бы отравлял окружающий воздух. Большинство не знакомых с ним людей предполагало, что он либо безумен, либо у него на совести какое-то страшное тайное преступление. Это был высокий мужчина с изможденным лицом и искривленными плечами, который регистрировался в отелях как «Арчибальд Крейвен, из Мисслтуэйт-Мэнора, Йоркшир, Англия».
С тех пор как он познакомился с Мэри в своем кабинете и разрешил ей выбрать себе «клочок земли» в его имении, он изъездил много дальних мест и посетил красивейшие уголки Европы, хотя нигде не задерживался дольше, чем на несколько дней. Он выбирал самые отдаленные и уединенные места. Взбирался на вершины гор, поднимавшиеся над облаками, и оттуда смотрел вниз, на другие горы, когда восходящее солнце касалось их своими лучами так легко и нежно, что казалось, будто мир только рождается.
Однако свет никогда не касался его самого до тех пор, пока однажды он впервые за десять лет не осознал, что случилось нечто странное. Озарение настигло его в одной из прекрасных долин австрийской провинции Тироль. Он в одиночестве прошел ее насквозь в окружении такой красоты, какая могла бы вызволить из тьмы душу любого человека, но его душа оставалась во мраке. И вот наконец он почувствовал усталость и присел на заросшем мхом берегу ручья. Это был маленький чистый ручей, весело бежавший по своему узкому руслу через пышные заросли влажной зелени. Там, где вода перекатывалась через камни и обтекала их, журчание порой напоминало очень тихий смех. Мужчина наблюдал, как прилетали птицы, опускали в воду головки и, напившись, улетали, взмахнув крыльями. Ручей был живым, и на фоне его жизнерадостного журчания тишина казалась вовсе бездонной. Во всей долине царили мир и покой.
Сидя так и созерцая бег прозрачной воды, Арчибальд Крейвен почувствовал, как покой, такой же, какой царил в долине, постепенно нисходит на его душу и тело. «Может, я сплю?» – подумал он, но это не было сном. Он сидел, смотрел на сверкающую на солнце воду, и глаза его стали различать растения вдоль кромки ручья. В одном месте он увидел очаровательную купу голубых незабудок, росших так близко к воде, что их листья намокли; глядя на них, он вспомнил нечто, на что вот так же смотрел много лет назад, и с нежностью подумал о том, как они прелестны и какое чудесное разнообразие оттенков синего являют собой эти маленькие цветки. Он не отдавал себе отчета в том, что эта простая мысль медленно, очень медленно заполняет его ум, постепенно вытесняя из него мрак. Как будто чистый свежий ключ забил посреди застоявшегося пруда, поднимаясь все выше и выше, пока не разогнал неподвижную темную воду. Разумеется, такое сравнение не приходило ему в голову. Просто ему казалось, что, пока он созерцает эту нежную блестящую синеву, в долине становится все более и более покойно и тихо. Он не знал, сколько времени просидел там и что с ним происходило, но в конце концов, очнувшись, встал на моховом ковре и, удивляясь самому себе, сделал глубокий долгий вдох. Ему показалось, что внутри него что-то очень осторожно развязалось и освободилось.