Фрэнсис Бернетт – Таинственный сад (страница 43)
– Знамо, помним, – ответил он.
Мэри тоже пристально посмотрела на Колина, но ничего не сказала.
– Вот сейчас, минуту назад, глядя на собственную руку, работавшую тяпкой, я сам вдруг вспомнил это и встал, чтобы убедиться, так ли это на самом деле. Оказалось –
– Знамо, конечно, здоров! – поддержал его Дикон.
– Я здоров! Я здоров! – еще несколько раз повторил Колин, его лицо раскраснелось.
Он догадывался об этом и прежде, надеялся, чувствовал, размышлял, но только в эту минуту что-то вдруг пронзило его насквозь: восторг веры и сбывшейся мечты, и ощущался он так остро, что мальчик не мог сдержать радостного крика:
– Я буду жить вечно, вечно, вечно! Я сделаю тысячи, тысячи открытий! Я буду изучать людей, животных и все, что растет – как Дикон, и я никогда не перестану делать чудеса. Я здоров! Я здоров! Я чувствую, что мне… мне хочется что-то сказать – что-то благодарственно-радостное!
Бен Уизерстафф, работавший у ближнего розового куста, обернулся и взглянул на него.
– Могешь пропеть Славословие[16], – предложил он самым своим ворчливым тоном. Он никогда особо не задумывался о смысле Славословия и сделал свое предложение, не имея в виду ничего конкретного.
Но у Колина был пытливый ум, а о Славословии он ничего не знал.
– Что это такое? – спросил он.
– Дикон могет тебе его пропеть, ручаюсь, – ответил Бен Уизерстафф.
Дикон прореагировал на его реплику своей всепонимающей улыбкой заклинателя животных.
– Его поют в церкви, – объяснил он. – А матенька верит, что жаворонки поют его, когда просыпаются утром.
– Если она так говорит, значит, это должна быть славная песнь, – ответил Колин. – Я никогда не ходил в церковь – всегда слишком болел. Спой, Дикон. Я хочу услышать.
Дикон относился к подобным вещам просто, без излишней эмоциональности. Он понял, что чувствует Колин, лучше самого Колина. Понял на уровне инстинкта, столь естественного, что ему даже было невдомек: это и есть истинное понимание. Он снял шапку и с улыбкой огляделся.
– Тебе надо снять шляпу, – сказал он Колину, – и вам тоже, Бен. И надо встать, вы же знаете.
Колин снял шляпу. Солнце засияло в его густых волосах и согрело их. Он внимательно наблюдал за Диконом. Бен Уизерстафф, кряхтя, поднялся с колен и нехотя обнажил голову с недоуменным видом, словно не мог взять в толк, почему он делает столь удивительную вещь.
Стоя средь деревьев и розовых кустов, Дикон запел очень обыденно, приятным сильным мальчишеским голосом:
Когда он закончил, Бен Уизерстафф продолжал стоять неподвижно, упрямо стиснув челюсти, но во взгляде его, устремленном на Колина, сквозила тревога. Выражение лица Колина было задумчивым и просветленным, словно исполненным благодарности.
– Это очень хорошая песня, – сказал он. – Мне понравилась. Вероятно, она передает именно то, что я чувствую, когда мне хочется кричать на весь свет, как я благодарен Чуду. – Он замолчал и поразмыслил о чем-то с озадаченным видом. – Возможно, то, о чем поется в песне, и мое Чудо – это одно и то же. Откуда нам знать, что как называется на самом деле? Спой еще раз, Дикон. Давай и мы попробуем, Мэри. Я тоже хочу ее спеть. Это моя песня. Как она начинается – «Хвала Подателю всех благ»?
И они запели. Мэри и Колин старались насколько могли звучать музыкально, красивый голос Дикона перекрывал все остальные, а Бен Уизерстафф на второй строчке хрипло прочистил горло и на третьей присоединился к ним с такой мощью, что она показалась почти свирепой, и когда все пропели «Аминь!», Мэри увидела, что с ним произошло то же самое, что и тогда, когда он понял, что Колин – не инвалид: подбородок его задрожал, он стал часто моргать, и его старые обветренные щеки увлажнились слезами.
– Сроду не разумел никоего смыслу в энтом Славословии, – сипло сказал он, – але таперича, кабыть, допетрил. Потому как без Его тебе, местер Колин, не вспореть бы на пять фунтов за неделю!
Однако внимание Колина уже было приковано к чему-то в дальнем конце сада, и выражение лица у него сделалось тревожным.
– Кто-то идет сюда, – быстро произнес он. – Кто это?
Дверь под плющевым пологом тихонько отворилась, еще когда они пели последнюю строчку Славословия, и в сад вошла женщина, но, чтобы не помешать им, замерла и стала ждать. На фоне заросли плюща, в длинной голубой накидке, на которой играли солнечные блики, проникавшие сквозь листву деревьев, с милым свежим лицом, ласково им улыбавшимся издали, она напоминала картинку в пастельных тонах из какой-то книжки Колина. У нее были чудесные глаза с нежным взглядом, который, казалось, вбирал в себя все: их всех, включая Бена Уизерстаффа, зверей, птиц, каждый цветок. Ко всеобщему удивлению, ни у кого из них ее появление не вызвало страха, а у Дикона глаза вспыхнули, как лампочки.
– Это матенька, вот кто это! – воскликнул он и побежал к ней.
Колин двинулся вслед за ним, Мэри – за Колином. Оба чувствовали, как участился у них пульс.
– Это матенька! – снова сказал Дикон, когда они сошлись на полпути. – Я знал, что ты хотел с ней познакомиться, и сказал ей, где скрыта калитка.
Не отводя взгляда от лица миссис Соуэрби, Колин протянул ей руку; видимо, он хотел, чтобы жест получился царственным, но получился он застенчивым.
– Мне хотелось вас увидеть, еще когда я болел, – сказал он. – Вас, Дикона и таинственный сад. Раньше я никогда никого и ничего видеть не хотел.
Когда миссис Соуэрби заметила вдохновенное выражение его лица, выражение ее собственного лица тоже неожиданно переменилось. Щеки порозовели, уголки губ дрогнули, и глаза затуманились.
– Ох! Мальчик мой милый! – дрожащим голосом воскликнула она словно бы помимо собственной воли. – Милый мой мальчик! – Она назвала его не «местером Колином», а неожиданно для самой себя – просто «милым мальчиком», как могла назвать Дикона, увидев в его лице такое же трогательное выражение. Колину это понравилось.
– Вы удивлены тем, что я такой здоровый? – спросил он.
Она положила руку ему на плечо, улыбка прогнала туман из ее глаз, и она ответила:
– И это тоже, но главное – ты так похож на свою маму, что у меня аж сердце подпрыгнуло.
– А как вы думаете, – смущенно спросил Колин, – это поможет папе меня полюбить?
– Знамо! Конечно, милый мальчик, – ответила она и ласково погладила его по плечу. – Нужно только, чтобы он поскорее вернулся домой.
– Сьюзен Соуэрби, – сказал Бен Уизерстафф, подойдя к ней, – ты тольки поглядь на евойные ноги. Два месяца тому оне были как барабанные палочки в чулках, и люди баяли, мол, кривые они и хромають. А глянь тепере!
Сьюзен рассмеялась приятным глубоким смехом.
– Вот погодите, скоро они станут крепкими мужскими ногами, – сказала она. – Дайте ему еще немного поиграть, поработать в саду, поесть досыту да попить доброго жирного молока, и они станут самой чудесной парой ног во всем Йоркшире, благодарение Богу.
Она обняла за плечи госпожу Мэри и по-матерински посмотрела в ее маленькое личико.
– А ты-то! – сказала она. – Ты стала почти такой же здоровой и крепкой, как наша Лизабет-Эллен. Уверена, ты тоже похожа на свою маму. Марта слышала от миссис Медлок, что она была у тебя писаной красавицей. Когда вырастешь, будешь как маков цвет, милая моя девочка, благослови тебя Господь.
Она не стала упоминать, что Марта, придя тогда, в свой выходной день, домой, описала девочку как угрюмую дурнушку и сказала, что не верит тому, что говорит миссис Медлок. Невозможно вообразить, что красавица может быть матерью такой неказистой мрачной девчонки, добавила она тогда упрямо.
У Мэри не было времени особо разглядывать, как изменилось ее собственное лицо. Она знала лишь, что выглядит теперь «по-другому», и волос у нее прибавилось, и что она очень быстро растет. Но при воспоминании о том, как любила она смотреть на красивую мэм-саиб, ей стало приятно, что когда-нибудь она может стать на нее похожей.
Они повели Сьюзен Соуэрби по саду, рассказывая ей всю его историю и показывая каждый куст и каждое дерево, которое им удалось вернуть к жизни. Колин шел с одной стороны от нее, Мэри – с другой. Оба не могли оторвать взгляда от ее милого румяного лица, втайне пытаясь понять, как ей удается внушать им это восхитительное чувство – чувство теплой сочувственной поддержки. Казалось, она понимала их так же, как Дикон понимал своих зверей. Она останавливалась у тех или иных цветов и расспрашивала о них так, словно те были детьми. Сажа вышагивал вслед за ней и раз-другой, каркнув, садился ей на плечо – как Дикону. А когда они рассказали ей о робине и о первом полете новорожденных птенцов, она по-матерински рассмеялась мягким грудным смехом.
– Наверняка учить их летать – то же самое, что учить детей ходить, но я бы с ума сошла от страха, если бы у моих вместо ног были крылья, – пошутила она.
И поскольку миссис Соуэрби оказалась такой чудесной на свой простой деревенский лад женщиной, в конце концов они рассказали ей о своем Чуде.
– Вы верите в Чудо? – спросил ее Колин после того, как поведал об индийских факирах. – Надеюсь, что верите.
– Да, верю, мой мальчик, – ответила она. – Я никогда его так не называла, но какое значение имеет название? Наверняка его называют во Франции так, в Германии эдак, но это неважно. Оно везде одно и то же – как прорастание семян и солнечный свет. Оно – это то, что сделало тебя здоровым, это Божья воля. И ей – не то что нам, глупым людям – совершенно неважно, как ее назовут. Великое Добро не перестает делать свое дело, благодарение Богу. Никогда не прекращай верить в Великое Добро и в то, что мир им полон, – а называть его можно как угодно. О нем вы и пели, когда я вошла в сад.