Фрэнсис Бернетт – Таинственный сад (страница 39)

– Знамо! Ты у нас враз боксером заделаесси, – подхватил Бен Уизерстафф, – завоюешь почетный пояс и станешь чемпьёном всей Англии!

Колин, строго прищурившись, посмотрел на него.

– Уизерстафф, – сказал он, – это непочтительно. То, что мы посвятили тебя в тайну, не дает тебе права на вольности. Каким бы всемогущим ни было Чудо, чемпионом я никогда не стану. Я стану первооткрывателем в науке.

– Виноват, виноват, сэр, – ответил Бен, козыряя. – След мне, дурню, разуметь: нешутейное энто дело, – поспешно затараторил Уизерстафф, но глаза его лукаво посверкивали, и втайне он был безмерно доволен. Он не обиделся, что его осадили, поскольку сделанный ему реприманд означал, что парнишка крепнет не только физически, но и духом.

Глава XXIV. «Пусть себе смеются»

Тайный сад был не единственным местом, где работал Дикон. Вокруг их коттеджа на пустоши пролегал участок земли, огороженный невысокой стеной из неотесанных камней. Рано утром и в сгущающихся сумерках, а также в те дни, когда не встречался с Колином и Мэри, Дикон трудился там, сажая овощи и ухаживая за картошкой, капустой, репой, морковью и травами, которые выращивал для своей матери. В компании своих зверей он творил там чудеса и, казалось, никогда не уставал их творить. Вскапывая землю или выпалывая сорняки, он насвистывал или напевал песенки йоркширских пустошей или разговаривал с Сажей и Капитаном или с братьями и сестрами, которых учил огородничать.

– У нас никогда не было бы достаточно еды, если бы не огород Дикона, – говорила миссис Соуэрби. – У него все растет, как на дрожжах. Картошка и капуста у него в два раза крупнее, чем у всех, и вкус у них такой, какого ни у кого нет.

Когда у нее выдавалась свободная минутка, она любила выйти поговорить с ним. После ужина наступал долгий период ясных сумерек, когда еще можно работать в огороде, и это было время ее отдыха. Она могла посидеть на низкой каменной ограде, понаблюдать, как трудится Дикон, и послушать, что случилось за день. Миссис Соуэрби любила это время. В их огороде росли не только овощи. Дикон время от времени, когда случалась возможность, покупал пакетики с цветочными семенами по пенни за штуку и высевал душистые цветы там и тут между кустами крыжовника и даже между кочанами капусты, он выращивал бордюры из резеды, гвоздик, анютиных глазок и других цветов, семена которых собирал каждый год или корни которых пускали новые ростки каждую весну и разрастались чудесными куртинами. Обрамлявшая их огород невысокая стена была одной из самых милых достопримечательностей Йоркшира, потому что Дикон засадил пустошной наперстянкой, папоротниками, арабисом и клематисами каждую щель так, что лишь кое-где еще виднелись маленькие фрагменты камней.

– Все, что требуется от человека, чтобы они вольготно разрастались, матенька, – говорил он часто, – так это быть им другом. Они – как живые существа. Если им хочется пить, дай им воды, а если есть – немного еды. Они хотят жить так же, как мы. И если они умрут, значит, я плохой человек и обращался с ними бессердечно.

Именно в эти вечерние часы миссис Соуэрби узнавала обо всем, что происходило в Мисслтуэйт-Мэноре. Сначала Дикон рассказывал ей только то, что «местер Колин» полюбил выезжать на свежий воздух с мисс Мэри и что это идет ему на пользу. Но это было до того, как Дикон и Мэри решили, что маму Дикона можно «посвятить в тайну». Ни один из них не сомневался, что она ее никогда не выдаст.

Поэтому как-то славным тихим вечером Дикон поведал ей всю историю, со всеми волнующими подробностями – о закопанном ключе, робине, серой мгле, покрывавшей сад, казавшийся мертвым, о секрете, который мисс Мэри решила никогда никому не открывать. О приходе его, Дикона, о том, как ему все рассказали, о сомнениях местера Колина, о его драматическом знакомстве с тайным садом, включая инцидент с сердитым лицом Бена Уизерстаффа над стеной, о том, как неожиданно властно повел себя местер Колин. Пока Дикон все это рассказывал, миловидное лицо миссис Соуэрби несколько раз меняло выражение и цвет.

– Какая ж удача, ей-богу, – сказала она, – что эта девчушка приехала в Мэнор. Сама сделалась совсем другой и для него оказалась спасением. Стоял на своих ногах! Подумать только! А мы-то мнили, что он несчастный полоумный бедожник без единой прямой косточки.

Она задавала кучу вопросов, задумчиво глядя своими голубыми глазами.

– А что разумеют в Мэноре, видя его теперь таким здоровым и веселым? – спросила она.

– Они диву даются, – ответил Дикон. – Его лицо стало круглым, не таким резким, и восковой цвет ушел. Но жаловаться ему все же приходится, – с лукавой улыбкой добавил Дикон.

– Господи, зачем? – удивилась миссис Соуэрби.

Дикон хмыкнул.

– Никто не должен догадаться, что происходит. Если доктор смекнет, что Колин может сам стоять на ногах, он наверняка напишет местеру Крейвену. А местер Колин хочет сам открыть отцу свой секрет. Он собирается подманивать Чудо на собственные ноги каждый день, пока не вернется его отец. И тогда он войдет к нему в комнату и покажет, что он такой же стройный, как другие ребята. Поэтому они с мисс Мэри сговорились, что пока он будет немного ворчать и дурить, чтобы сбить всех с толку.

Миссис Соуэрби начала смеяться приятным грудным смехом задолго до того, как он закончил последнюю фразу.

– Ох, голову даю на отрез, что эта парочка веселится от души. Они превратили это в занятную игру, а дети ничего не любят больше, чем такие выдумки. Ну, давай расскажи мне, как они это делают.

Дикон перестал полоть, сел на пятки и с весело блестящими глазами начал рассказывать:

– Каждый раз, когда местер Колин отправляется гулять, его на руках сносят вниз, чтобы посадить в кресло, а он покрикивает на конюха Джона – мол, тот недостаточно осторожно его несет – изо всех сил старается выглядеть немощным и никогда не подымает голову, пока мы не отъедем туда, где нас не видно из дома. И когда его сажают в кресло, он бурчит и злобится. Их с мисс Мэри это ужасно смешит: когда он воет и плачется, она приговаривает: «Бедный Колин! Тебе так больно? Ты такой слабый, бедняжка Колин». Они едва удерживаются от смеха. Когда мы добираемся до сада, они хохочут так, что начинают задыхаться, и им приходится утыкаться в подушки местера Колина, чтобы садовники, если кто-то есть поблизости, не услыхали.

– Чем больше они смеются, тем лучше для них! – сказала миссис Соуэрби, сама хохоча. – Здоровый детский смех гораздо полезней, чем пилюли. От него они скоро станут поправляться, вот увидишь.

– Они уже поправляются, – сказал Дикон. – Они всегда такие голодные, что не знают, как наесться, чтобы не вызвать пересуды. Местер Колин говорит: если, мол, он будет все время просить добавки, никто не поверит, что он бедожник. Мисс Мэри предложила ему свою порцию, но он сказал: если она будет голодать, то отощает, а они должны поправиться одновременно.

Миссис Соуэрби так чистосердечно смеялась над таким «откровением», что даже стала раскачиваться взад-вперед, и Дикон хохотал вместе с ней.

– Вот что я тебе скажу, милый, – произнесла она, когда, отсмеявшись, снова смогла говорить: – я придумала, как им помочь. Утром, когда ты к ним пойдешь, возьми бадейку доброго парного молока, а я испеку им домашний хлеб с хрустящей корочкой или булочки со смородиной, какие вы все любите. Нет ничего полезней парного молока с хлебом. Тогда, пока они в саду, им удастся заморить червячка, а уж потом, дома, они накормят его всякой чудесной едой.

– Ох, матенька! – восхищенно воскликнул Дикон. – Ты – просто чудо! Всегда найдешь выход из любой беды. Они вчера прямо места себе не находили: животы подвело, а они боялись попросить еще еды, чтоб подозрений не вызвать.

– Они – два ребенка, быстро идущих на поправку. Такие дети вечно голодны, как волчата, еда – их плоть и кровь, – ответила миссис Соуэрби и улыбнулась точь-в-точь как ее сын. – Эх, как же хорошо, что они веселятся и радуются, – сказала она.

Добрая, мудрая матенька Дикона была совершенно права, особенно в том, что разыгрывание комедии доставляет детям огромную радость. Для Колина и Мэри это стало самым захватывающим развлечением. Идею обезопасить себя от подозрений впервые невольно подали им сначала озадаченная сиделка, а потом и сам доктор Крейвен.

– Ваш аппетит значительно улучшился, местер Колин, – сказала однажды сиделка. – Раньше вы почти ничего не ели, а из того, что ели, многое вам шло во вред.

– Теперь мне ничего не вредно, – ответил Колин, но, увидев, с каким любопытством смотрит на него сиделка, вспомнил, что пока ему не стоит выглядеть слишком здоровым, и добавил: – По крайней мере, теперь еда реже вызывает у меня неприятные последствия. Это все действие свежего воздуха.

– Может быть, – согласилась сиделка, по-прежнему глядя на него заинтригованно. – Но я должна поговорить об этом с доктором Крейвеном.

– Как она на тебя смотрела, видел? – сказала Мэри, когда сиделка ушла. – Как будто что-то заподозрила.

– Нельзя давать ей поводов для подозрений, – ответил Колин. – Никто ничего не должен начать разнюхивать.

Когда потом явился доктор Крейвен, он тоже выглядел озабоченным и, к неудовольствию Колина, стал задавать ему множество вопросов.

– Вы очень много времени проводите в саду, – сказал он. – Куда вы ездите?