Фрэнсис Бернетт – Таинственный сад (страница 41)
– Они почти ничего не едят, – сокрушалась сиделка. – Они умрут от голода, если не уговорить их хоть что-то поесть. А в то же время посмотрите, как они выглядят!
– Слушайте, – возмущенно восклицала миссис Медлок, – они замучили меня до смерти. Прямо парочка чертенят. Сегодня куртки разодрали, завтра воротят носы от самых изысканных блюд, какими только ни соблазняет их повариха. Вчера даже не притронулись к восхитительной молодой пулярке под хлебным соусом; бедная женщина сама
Доктор Крейвен явился и долго, тщательно осматривал Колина. Он был чрезвычайно обеспокоен, когда сиделка показала ему почти нетронутый поднос с завтраком, возвращенный на кухню, который специально приберегла, чтобы ему продемонстрировать, но еще большее беспокойство охватило его, когда он сел на диван рядом с Колином и взглянул на него. Доктор ездил в Лондон по делам и не видел мальчика почти две недели, а когда дети начинают выздоравливать, происходит это очень быстро. Восковая бледность начисто покинула кожу Колина, теперь она сияла и имела теплый розовый оттенок; его красивые глаза прояснились, впалости под глазами, на щеках и висках сгладились. Некогда тяжелые темные локоны выглядели теперь здоровыми, мягкими и полными жизни. Губы стали полнее и приобрели нормальный цвет. По правде сказать, для мальчика, притворяющегося полным инвалидом, выглядел он, мягко выражаясь, неубедительно. Обхватив ладонью подбородок, доктор Крейвен задумался.
– Я с сожалением услышал, что вы не едите ничего из того, что вам готовят, хотя, стоит вам только сказать, чего вы хотите – и все будет сделано.
Позднее, в разговоре с миссис Медлок, он заметил:
– Что ж, пока скудное питание не причиняет им вреда, нам не о чем беспокоиться. Мальчик стал совсем другим существом.
– И девочка тоже, – подхватила миссис Медлок. – Она сделалась по-настоящему хорошенькой с тех пор, как чуть поправилась и оставила свой угрюмый вид. Волосы у нее теперь гуще, здоровее и цветом ярче. Она же была самой угрюмой и грубой девчонкой на свете, а теперь они с местером Колином хохочут вместе, как сумасшедшие. Может, от этого они и поправляются?
– Может быть, – согласился доктор Крейвен. – Пусть себе смеются.
Глава XXV. Шторка
А их тайный сад тем временем продолжал цвести все пышнее, и каждое утро являло им новые чудеса. В гнезде робина появились яйца, и его подруга сидела на них, согревая своей пушистой маленькой грудкой и бережными крыльями. Поначалу она очень нервничала, и сам робин проявлял исключительную бдительность, негодуя при малейшем приближении. В эти дни даже Дикон не подходил к густо заросшему углу сада, выжидал, пока какими-то безмолвными таинственными заклинаниями не сумел заронить в души птичьей четы веру, что в саду нет ничего, что не было бы таким же мирным и безобидным, как они сами, и никого, кто не понимал бы волшебства, происходившего в их гнезде: безграничной, нежной, хрупкой, щемящей красоты птичьих яиц, в которых развиваются будущие птенцы. Если бы был тут хоть один человек, который всем своим нутром не сознавал бы, что, стоит взять из гнезда яйцо или повредить его, весь мир закружится, взорвется и погибнет, если бы нашелся среди них хоть один такой человек, это означало бы, что счастья нет даже в этом золотистом весеннем воздухе. Но все они это прекрасно понимали, и робин со своей подругой увидели, что они понимают.
Поначалу робин с особой тревогой наблюдал за Колином и Мэри. По какой-то мистической причине он был уверен, что наблюдать за Диконом нет необходимости. В первый же миг, как взгляд его черного глаза-росинки упал на Дикона, он уже знал: это не чужой, это робин, только без клюва и перьев. Он умеет разговаривать по-робински (а это совершенно отдельный язык, который не спутаешь ни с каким другим). Беседовать с робином по-робински – то же, что беседовать с французом по-французски. Дикон всегда разговаривал с робином на его языке, так что странная тарабарщина, на которой он общался с человеческими существами, не имела для птиц никакого значения. Он считал, что Дикон разговаривает с ними на этой абракадабре потому, что они недостаточно сообразительны, чтобы понимать речь пернатых. Движения Дикона тоже были робинскими. Они никогда не настораживали птиц своей внезапностью и не казались опасными и угрожающими. Любой робин мог понять Дикона, поэтому его присутствие их ничуть не беспокоило.
А вот по отношению к двум другим, как поначалу казалось, следовало быть настороже. Во-первых, существо, похожее на мальчика, не приходило в сад на своих ногах. Его привозили на штуковине с колесами, укрывали шкурами диких животных. Уже одно это вызывало подозрения. Потом, когда он начал вставать и двигаться, он делал это странно, вроде как это ему непривычно, и другим приходилось ему помогать. Робин был мастером спрятаться в каком-нибудь пышном кусте и тайно наблюдать, склоняя головку то в одну, то в другую сторону. Он думал: медленное движение может означать, что это существо готовится к прыжку, как кошка. Когда кошка собирается прыгнуть, она крадется по земле очень осторожно. Робин несколько дней обсуждал это со своей подругой, но потом решил не затрагивать больше эту тему, потому что будущая мать приходила в ужас от того, что Яйцам может быть причинен вред.
Когда мальчик стал ходить самостоятельно и двигаться быстрей, робин испытал огромное облегчение. Однако еще долго – или робину показалось, что долго – мальчик оставался для него источником угрозы. Его движения были не такими, как у других человеческих существ. Судя по всему, ходить ему нравилось, однако он время от времени ненадолго садился или ложился на траву, потом как-то неуклюже вставал, чтобы идти дальше.
Но однажды робин вспомнил, что, когда родители учили его летать, он и сам двигался приблизительно так же: делал короткий перелет на несколько ярдов, а потом ему требовалось отдохнуть. Таким образом, ему пришло в голову, что этот мальчик учится летать, вернее, ходить. Он поделился этим соображением со своей подругой, и, когда убедил ее, что их Яйца, скорее всего, будут вести себя так же, после того как оперятся, она совершенно успокоилась и даже начала с интересом и большим удовольствием наблюдать за мальчиком через край гнезда, хотя всегда оставалась при мнении, что Яйца окажутся гораздо сообразительней и быстрее научатся летать. При этом она снисходительно замечала, что люди всегда были более неловкими и медленными, чем Яйца, и большинство из них, похоже, вообще так и не научились летать. Во всяком случае, их никогда не встретишь в воздухе или на вершине дерева.
Спустя некоторое время мальчик начал двигаться так же, как другие, но все трое детей иногда делали странные вещи. Встав под деревом, они руками, ногами и головами совершали какие-то движения, которые не были ни ходьбой, ни бегом, ни приседаниями. Такие движения они проделывали каждый день через определенные промежутки времени, и робин так и не смог объяснить своей подруге, что они делают или пытаются сделать, лишь выразил уверенность, что Яйца никогда не будут подобным образом бессмысленно хлопать крыльями. Но поскольку мальчик, умевший так бегло говорить по-робински, выполнял эти движения вместе с остальными, птицы решили, что их действия никакой опасности не представляют. Разумеется, ни робин, ни его подруга никогда не слышали о борце-чемпионе Бобе Хауорте и его упражнениях, призванных сделать мышцы выпуклыми, как глыбы. Робины не похожи на людей, их мышцы сами собой, естественным образом натренированы полетами с самого начала. Если ты вынужден беспрестанно летать в поисках пищи, твои мышцы не атрофируются никогда (атрофироваться означает потерять силу от бездействия).
Когда мальчик научился ходить, бегать, копать и полоть, как другие, в гнезде воцарились мир и покой. Страх за Яйца отошел в прошлое. Уверенность в том, что Яйца в полной безопасности, и тот факт, что можно наблюдать столько любопытных вещей, сделали высиживание весьма увлекательным занятием. В дождливые дни «яйцовой матери» было порой даже скучновато, потому что дети не приходили в сад.
А вот Колин и Мэри даже в дождливые дни не скучали. В один такой день, когда дождь лил не переставая и Колин начинал проявлять недовольство, поскольку ему приходилось все время сидеть на диване – встать и начать ходить было бы небезопасно, – на Мэри вдруг снизошло вдохновение.
– Теперь, когда я стал обычным мальчиком, – сказал Колин, – руки, ноги и все тело у меня так полны Чуда, что я не могу удержать их в покое. Они все время хотят что-нибудь делать. Знаешь, Мэри, когда я просыпаюсь утром очень рано, и за окном заливаются птицы, и все вокруг, кажется, кричит и поет от радости – даже деревья и то, чего мы на самом деле слышать не можем, – мне хочется выскочить из постели и самому начать петь и кричать. Но если я это сделаю, представляешь, что будет?
Мэри невольно захихикала.
– Прибежит сиделка, прибежит миссис Мелдок, они решат, что ты сошел с ума, и пошлют за доктором, – ответила она.