Фрэнсис Бернетт – Таинственный сад (страница 40)

Колин напустил на себя любимый вид высокомерного равнодушия.

– Я никому не позволю следить за мной, – ответил он. – Езжу куда хочу. Всем приказано держаться подальше. Не желаю, чтобы на меня пялились. Вы это прекрасно знаете!

– Вас не было целый день, но, судя по всему, вреда это вам не причинило, во всяком случае, я так думаю. Сиделка говорит, что вы едите гораздо больше, чем прежде.

– Вероятно, – стал сочинять Колин, почувствовав внезапный прилив вдохновения, – вероятно, это нездоровый аппетит.

– Я так не считаю, поскольку пища не оказывает на вас отрицательного воздействия, – возразил доктор Крейвен. – Вы набираете мускульную массу, и цвет кожи у вас улучшился.

– А может, у меня одутловатость и жар, – выдвинул новое предположение Колин и, приняв обескураживающе унылый вид, добавил: – Те, кому не суждено долго прожить, часто выглядят… необычно.

Доктор Крейвен покачал головой, взял Колина за запястье, поддернул рукав и ощупал руку.

– Температуры у вас нет, – задумчиво произнес он, – и мускулатура, которую вы нарастили, это здоровая мускулатура. Если вы продолжите в таком же духе, мой мальчик, ни о какой опасности смерти и речи не будет. Ваш отец порадуется такому значительному улучшению.

– Я не хочу, чтобы ему сообщали! – яростно выкрикнул Колин. – Он только еще больше расстроится, если мне снова станет хуже, а хуже мне может стать прямо сегодня ночью. У меня может случиться сильная лихорадка. Я уже чувствую ее приближение. И я не желаю, чтобы моему отцу писали письма. Не желаю! Не желаю! Вы меня заставляете злиться, а вам известно, как мне это вредно. Я уже ощущаю жар. Ненавижу, когда обо мне пишут и говорят, так же сильно, как когда на меня глазеют!

– Тише, мой мальчик, – попытался успокоить его доктор Крейвен. – Без вашего разрешения никто ничего не напишет. Вы слишком чувствительны. Не надо портить то хорошее, что есть.

Он больше ни слова не сказал о письме мистеру Крейвену и при встрече с сиделкой доверительно предупредил ее, что при пациенте нельзя даже вскользь касаться этой темы.

– Состояние мальчика неправдоподобно улучшилось, – сказал он. – Это кажется почти сверхъестественным. Он теперь по своей воле делает то, чего раньше мы не могли заставить его делать. Тем не менее, он легковозбудим, и не следует говорить ничего, что может его расстроить.

Колин и Мэри очень испугались и принялись взволнованно обсуждать случившееся. Тогда-то и родился их план «разыгрывания комедии».

– Мне придется изобразить припадок, – с сожалением сказал Колин. – Я этого не хочу, и теперь я уже не такой несчастный, чтобы довести себя до буйного припадка. Вероятно, я вообще не смогу его разыграть. Комок больше не встает у меня в горле, и я думаю о хорошем, а не об ужасах. Но раз речь идет о письме моему отцу, придется что-то делать.

Он решил меньше есть, но, к сожалению, эта блестящая идея оказалась неосуществимой, потому что каждое утро он просыпался с завидным аппетитом, а стол возле дивана уже был уставлен обильным завтраком: домашний хлеб, свежее масло, белоснежные яйца, малиновый джем и топленые сливки. Мэри всегда завтракала с ним, и когда они оказывались за столом – особенно если подавали тонкие ломтики поджаренного окорока, соблазнительный аромат которого струился из-под серебряной крышки, – они глядели друг на друга с отчаянием. Все неизменно кончалось тем, что Колин говорил:

– Мэри, я думаю, завтрак мы можем съесть. А вот часть ланча и большую часть ужина придется отослать обратно на кухню.

Однако они никогда не находили в себе сил отослать хоть что-нибудь, и вид подчищенных до блеска тарелок, которые возвращались в судомойню, вызывал много пересудов.

– Я бы хотел, – также говорил Колин, – чтобы ломти окорока были потолще, да и по одному кексу на каждого – явно недостаточно.

– Для умирающего достаточно, – ответила Мэри, когда впервые услышала это, – но для того, кто собирается жить дальше, маловато. Иногда, когда приятный аромат молодого вереска и дрока льется в открытое окно, я чувствую, что смогла бы съесть и три.

Тем утром, когда Дикон – после того как они поблаженствовали в саду часа два – зашел за большой розовый куст, вынес оттуда жестяной контейнер и бадейку и, открыв их, показал, что бадейка полна жирного свежего молока со слоем сливок, а в контейнере, обернутые чистой сине-белой салфеткой, так аккуратно и плотно уложены булочки со смородиной, что они еще даже не остыли, удивлению и бурному восторгу не было конца. Как чудесно придумала миссис Соуэрби! Какая она, наверное, добрая и умная женщина! Какие вкусные булочки! И какое чудесное молоко!

– В ней живет Чудо, так же как в Диконе, – заявил Колин. – Оно помогает ей придумывать, как делать добрые дела. Она – волшебница. Передай ей, что мы признательны, Дикон, – чрезвычайно признательны.

Иногда он бывал склонен использовать весьма высокопарные взрослые выражения. Они ему нравились. Он так любил это, что порой даже перебарщивал.

– Скажи ей, что она безмерно щедра и наша благодарность ей не ведает границ.

И сразу после этого, забыв о своем величии, он набросился на еду и стал набивать живот булочками и отпивать молоко большими глотками прямо из бадейки, как любой простой мальчик, который только что выполнил непривычное упражнение, надышался свежим воздухом пустоши и который завтракал больше двух часов назад.

Это послужило началом многих благоприятных событий в том же роде. Они сообразили, что у миссис Соуэрби, которой каждый день приходится кормить четырнадцать глоток, нет возможности утолять аппетиты еще двух обжор. Поэтому попросили ее позволить им передать ей немного денег, чтобы она могла что-нибудь покупать.

Дикон сделал вдохновляющее открытие: в дикой части лесопарка за садами и огородами, там, где Мэри впервые увидела его, игравшего своим «существам» на дудочке, имелась небольшая, но глубокая полость, в которой, обложив ее камнями, можно было устроить что-то вроде маленького очага, чтобы печь в нем картошку и яйца. Печеные яйца оказались ранее неизвестным им деликатесом, а обжигающую картошку, посоленную и сдобренную свежим маслом, не стыдно подавать и к столу лесного короля – не говоря уж о том, что она очень сытная. И картошку, и яйца можно было покупать и есть сколько хочешь, не испытывая вины за то, что обделяешь четырнадцать человек.

Каждое утро магический круг совершал свой чудодейственный обряд под сливой, служившей ему шатром из листвы, сгустившейся после того, как дерево отцвело. По окончании торжественной церемонии Колин выполнял свое упражнение в ходьбе и в течение дня с равными интервалами времени развивал свою все возрастающую силу. День ото дня он становился крепче, ходил уверенней и увеличивал пройденную дистанцию. И день ото дня росла его вера в Чудо, если ей еще было куда расти. По мере того как набирался сил, он предпринимал один новый эксперимент за другим, а самые полезные упражнения показал ему Дикон.

– Давеча, – сказал он как-то утром после дневного отсутствия, – матенька посылала меня в Туэйт, и возле гостиницы «Синяя корова» я углядел Боба Хауорта. Он – самый что ни на есть дюжий малый во всей пустоши. Середь борцов чемпион и прыгат выше всех, и молот бросат дальше всех. Когдай-то пешим дошел аж до Шотландии – ради спорту. Меня он знат сызмальства и завсегда по-доброму относится, ну я и задал ему несколько вопросов. Люди его атлетом кличут, так я про тебя, местер Колин, враз и вспомнил. Как, спрашиваю, Боб, ты добился, что мускулы у тебя прям выпирают под рубахой? Ты что-то особое делал, чтоб таким сильным стать? А он и отвечает: знамо, парень, делал. Силач из цирка, приезжавшего в Туэйт, кадысь показал мне, как упражнять руки, ноги и вообще все мышцы в теле. А я: а может хлипкой малец от них сильней стать? Рассмеялся он и говорит: эт’ ты-то хлипкой? А я: не, не я, тольки знам молодого жентльмена, кой омогаецца апосля долгóй лихоманки, так не худо было б ему тепере про тои упражненья поведать. Я никого не называл по имени, а он и не вызнавал. Я ж сказал: добрый он. Ну, встал он и начал показывать их мне, а я повторял что он делал, пока не запомнил.

Колин слушал его с волнением.

– Можешь мне показать? – воскликнул он. – Покажешь?

– Знамо, а то как же, – ответил Дикон, вставая. – Тольки он предупредил, что изначально делать их надоть обережно, чтоб не утомиться. Передых давать себе, вдыхать глубоко и не перестарываться.

– Я не перестараюсь, буду осторожен, – пообещал Колин. – Покажи! Покажи мне! Дикон, ты самый волшебный мальчик на свете!

Дикон встал на траву и медленно проделал серию тщательно продуманных, но несложных упражнений для развития мышц. Колин наблюдал за ним широко открытыми глазами. Кое-что он смог повторить даже сидя. А потом осторожно проделал несколько упражнений, стоя на уже окрепших ногах. Мэри тоже стала повторять движения за мальчиками. Сажа, наблюдавший за представлением, сильно разволновался, слетел с ветки и беспокойно прыгал вокруг, поскольку сам такие упражнения делать не мог.

С того дня тренировки стали частью их ежедневного распорядка, такой же, как магический круг. С каждым разом Колин и Мэри выполняли все больше упражнений, и это пробуждало у них такой аппетит, что, если бы не корзинка, которую Дикон каждое утро приносил и ставил за розовым кустом, туго бы им пришлось. Однако щедроты маленькой лесной печки и гостинцы миссис Соуэрби были такими сытными, что миссис Медлок, сиделка и доктор Крейвен снова впали в недоумение. Нетрудно пренебрегать завтраком и гнушаться обедом, если ты под завязку набит печеными яйцами и картошкой, свежим молоком с густой пенкой, овсяными лепешками, булочками, вересковым медом и топлеными сливками.