Фрэнсис Бернетт – Таинственный сад (страница 38)

– Так точно, сэр! Так точно, сэр! – с готовностью отозвался Бен Уизерстафф.

– Вы будете делать это каждый день, с такой же регулярностью, с какой ежедневно муштруют солдат, и посмотрим, что получится, удастся ли мой эксперимент. Когда вы учитесь, вы повторяете правила снова и снова, пока они не осядут в вашей голове навсегда, думаю, то же произойдет и с Чудом. Если вы постоянно призываете его прийти и помочь, оно сделается частью вас самих, останется с вами и будет работать.

– В Индии я как-то слышала, как один офицер сказал моей маме, что существуют факиры, которые повторяют одни и те же слова снова и снова по тысяче раз, – заметила Мэри.

– А я слыхав, как жонка Джема Фэттлуорта тышшу раз вычитала его пьяной скотиной. Токи вышло из того совсем другое. Задал он ей добру взбучку, да пошел в «Синего льва», да надрался в стельку.

Колин сдвинул брови, подумал немного, а потом развеселился и сказал:

– Ну вот, видишь, подействовало же. Просто она использовала неправильное заклинание и навлекла на себя побои. А если бы она использовала правильное заклинание и повторяла бы что-нибудь хорошее, может, он и не напился бы, как сапожник, и может даже купил бы ей новый капор.

Бен Уизерстафф хмыкнул, и в его старых маленьких глазах появилось восхищенное понимание.

– Башковатой ты парень, местер Колин, – сказал он. – Другой раз встречу Бесс Феттлуорт – вталдычу ей про то, чтó чудо могет для ей сотворить. Эво она обрадится, коль нучный сперимент сработат, – и Джем тож.

Дикон слушал лекцию Колина с сияющими восторженным любопытством глазами. Орешек и Скорлупка сидели у него на плечах, а в руках он держал длинноухого белого кролика, ласково поглаживая его; кролик, прижав уши, блаженствовал.

– Как ты думаешь, сработает эксперимент? – спросил Колин, ему было интересно мнение Дикона. Часто, когда Дикон со счастливой улыбкой смотрел на него или на одного из своих «существ», Колину так хотелось узнать, о чем он думает.

Дикон и сейчас улыбался, и улыбка его казалась даже шире, чем обычно.

– Думаю, сработает. Так же как сработал с семенами, когда их пригрело солнце. Точно сработает. Начнем прямо сейчас?

И Колин, и Мэри были в восторге. Вдохновленный воспоминаниями о факирах и их почитателях, изображения которых видел на иллюстрациях в своих книгах, Колин предложил, чтобы все сели, по-турецки скрестив ноги, под деревом, которое будет служить шатром.

– Как будто мы будем сидеть в каком-то храме, – сказал Колин. – Я немного устал и хочу сесть.

– Эй! – сказал Дикон. – Нельзя начинать с того, что ты устал. Это может спортить волшебство.

Колин обернулся и посмотрел в его невинные круглые глаза.

– Ты прав, – медленно произнес он. – Я должен думать только о Чуде.

Все казалось чудесным и таинственным, когда они уселись под деревом в кружок. Бен Уизерстафф чувствовал себя так, будто оказался на некоем молитвенном собрании. Вообще-то, он не жаловал молитвенные собрания, считая их «подозрительными», но это было устроено раджой, поэтому он не противился, ему даже льстило, что его призвали на помощь. Мисс Мэри ощущала торжественный восторг. Дикон не выпускал кролика из рук и, вероятно, усаживаясь под деревом, как остальные, подал своим животным какой-то тайный чародейский знак, которого никто не заметил, потому что ворон, лисенок, белки и ягненок медленно приблизились и, словно по собственному желанию, влились в круг.

– Животные тоже пришли, – серьезно сказал Колин, – значит, они хотят нам помочь.

Мэри отметила, что Колин выглядел в тот момент по-настоящему красивым. Он высоко держал голову, как будто ощущал себя кем-то вроде жреца, и в его странных глазах застыло вдохновение. Проходя сквозь крону дерева, солнечный свет играл на нем бликами.

– Итак, начнем, – сказал он. – Мэри, мы должны раскачиваться вперед-назад, как дервиши?

– Не сдюжу я хлябать ни взад, ни впéред, – сказал Бен Уизерстафф. – Ревматизьм у меня.

– Чудо избавит тебя от него, – произнес Колин тоном Верховного жреца. – Но пока не избавило, раскачиваться не будем – только повторять нараспев.

– И петь я не могу, – сказал Бен Уизерстафф чуть раздраженно. – Меня даж с церковного хору выперли, ковды я еднова раза тамотка завóпил.

Никто не улыбнулся. Для всех происходящее было слишком серьезно. По лицу Колина ни тени не пробежало. Он думал только о Чуде.

– Тогда петь буду я, – сказал он и начал декламировать нараспев. В тот момент он был похож на странного мальчика-призрака.

– Солнце сияет, солнце сияет. Это Чудо. Корешки оживают, цветы расцветают. Это Чудо. Быть живым – это Чудо. Быть сильным – это Чудо. Чудо – во мне. Чудо – во мне. Оно во мне. Оно во мне. Оно – в каждом из нас. Оно – в спине Бена Уизерстаффа. Чудо! Чудо! Приди и помоги!

Он повторил это много раз. Не тысячу, но достаточно много. Мэри слушала, как зачарованная. Ей казалось, что все это одновременно и странно, и прекрасно, и хотелось, чтобы Колин продолжал и продолжал. Бена Уизерстафа декламация, похоже, ввела в состояние приятной полудремы. Жужжание пчел в цветах сливалось с монотонным речитативом Колина и растворялось в сонном забытьи. Дикон сидел, скрестив под собой ноги, со спящим кроликом на коленях, его рука покоилась на спине ягненка. Сажа, оттеснив белку, пристроился у него на плече рядом с ухом, глаза его затянулись серой пленкой. Наконец Колин остановился.

– А теперь я собираюсь обойти сад, – объявил он.

Голова Бена Уизерстаффа, упавшая было на грудь, резко вскинулась.

– Ты спал, – упрекнул его Колин.

– Ни капелюшечки, – сонно промямлил Бен. – Проповедь дюже по нутру пришед. Тапере токмо слинять успеть, поки лепту сбирать не начали.

Он явно еще не совсем проснулся.

– Ты не в церкви, – сказал Колин.

– Эва! – ответил Бен, выпрямляясь. – А хто сказал, что в церкви? Я все слыхал до остатнего словечка. Ты баил: мол, Чудо у меня в спине. Дохтур называт его ревматизьмом.

Раджа махнул рукой.

– Это было неправильное чудо, – сказал он. – Теперь тебе станет лучше. Я разрешаю тебе вернуться к своей работе. Приходи снова завтра.

– Я б хотел поглядеть, как ты пойдешь по саду, – проворчал Бен.

Ворчание не было недружелюбным, но все равно оставалось ворчанием. Будучи упрямым стариком и не слишком веря в чудеса, он решил: если его ото-шлют, он заберется на лестницу и будет смотреть через стену, чтобы, случись что, приковылять обратно.

Однако раджа не возражал против того, чтобы он остался, и процессия выстроилась. Это действительно напоминало процессию. Во главе шел Колин; Дикон с одной стороны от него, Мэри – с другой. Бен Уизерстафф прихрамывал сзади, а за ним тянулись животные; ягненок с лисенком держались близко к Дикону, белый кролик прыгал, время от времени останавливаясь, чтобы пощипать травку, Сажа следовал за всеми с торжественностью персоны, сознающей свою высокую ответственность.

Процессия двигалась медленно, но с достоинством. Каждые пять ярдов она останавливалась передохнуть. Колин опирался на руку Дикона, и Бен Уизерстафф незаметно, но зорко наблюдал за ним, чтобы, если понадобится, прийти на помощь, но время от времени Колин убирал руку и несколько шагов проходил без поддержки. Он все время высоко держал голову и выглядел очень величественно.

– Чудо – во мне! – неустанно повторял он. – Чудо делает меня сильным! Я это чувствую! Я это чувствую!

Казалось, что-то действительно поддерживает его изнутри и позволяет держаться прямо. Он присаживался в каждой беседке на скамейку, раз или два садился на траву, а несколько раз, останавливаясь, опирался на Дикона, но не сдался, пока не обошел весь сад. Когда они вернулись к дереву-шатру, щеки у него раскраснелись, и вид был победоносный.

– Я сделал это! Чудо работает! – воскликнул он. – Это мое первое научное открытие!

– А что скажет доктор Крейвен? – вырвалось у Мэри.

– Он ничего не скажет, – ответил Колин, – потому что ему никто ничего не расскажет. Это будет самый большой секрет. Никто не должен ничего знать, пока я не окрепну настолько, что смогу ходить и бегать, как любой другой мальчик. Меня каждый день будут привозить сюда на коляске и в ней же возвращать домой. Я не желаю, чтобы люди шептались и задавали вопросы, и не позволю, чтобы мой папа что-либо узнал до того, как эксперимент успешно закончится. А когда папа вернется в Мисслтуэйт, я просто в один прекрасный день войду к нему в кабинет и скажу: «Вот и я. Я такой же, как другие мальчики. Я вполне здоров, я вырасту и стану мужчиной. И это – результат научного эксперимента».

– Он решит, что ему это снится! – воскликнула Мэри. – Он не поверит своим глазам.

Колин раскраснелся от гордости. Он заставил себя уверовать, что выздоровеет, а это значило, что он уже выиграл эту битву более чем наполовину, хотя сам этого не сознавал. Особенно его вдохновляла воображаемая картина того, как будет выглядеть его отец, когда увидит, что сын – прямой и сильный, как сыновья других отцов. Одной из самых мучительных горестей его минувших мрачных дней было осознание себя больным ребенком со слабой спиной, на которого отец боится даже смотреть.

– Придется поверить, – ответил он Мэри. – Помимо всего прочего, после того как сработает Чудо, и до того, как начать делать научные открытия, я намерен стать атлетом.