Фрэнсис Бернетт – Таинственный сад (страница 36)

– Я могу стоять, – произнес он торжественно, с гордо поднятой головой.

– Я ж говорил тебе: сможешь, как только перестанешь бояться, – ответил Дикон. – А ты перестал.

– Да, перестал, – согласился Колин и вдруг вспомнил кое-что, что говорила ему Мэри. – Так ты умеешь делать чудеса? – резко спросил он.

Изогнутые губы Дикона растянулись в веселой улыбке.

– Да ты сам сотворил чудо. Такое же чудо, как то, что вызвало все это из-под земли. – Он коснулся носком ботинка кустика крокусов, выросших среди травы.

Колин посмотрел на них.

– Знамо, – медленно произнес он, – а и взаправду тут не больше кодовства, нежли вон в этом. – Он еще больше выпрямился. – Я хочу дойти туда, – сказал он, указывая на дерево, росшее в нескольких футах от него. – Хочу встретить Уизерстаффа стоя. Если будет нужно, смогу прислониться к стволу спиной. Когда мне понадобится сесть, сяду, но не раньше. Принеси коврик из кресла.

Он направился к дереву, а Дикон поддерживал его под руку. Ступал Колин на удивление твердо. Когда он привалился спиной к стволу, отнюдь не создавалось впечатления, что он нуждается в опоре – Колин по-прежнему держался ровно и выглядел высоким.

Пройдя через садовую калитку, Бен Уизерстафф увидел его стоя́щим и услышал, как Мэри что-то бормочет себе под нос.

– Кой ты там лопочешь? – спросил он не без раздражения, потому что не хотел, чтобы что-либо отвлекало его внимание от длинной тонкой фигурки мальчика с горделивым выражением лица.

Но Мэри ему не ответила, она бубнила, как заклинание:

– Ты сможешь! Ты сможешь! Я же говорила: ты сможешь! Ты сможешь!

Она мысленно обращалась к Колину, потому что хотела совершить чудо: удержать его на ногах, и чтобы он продолжал выглядеть так достойно, как выглядел в тот момент. Она бы не пережила, если бы он сплоховал перед Беном Уизерстаффом. И он не сплоховал. Мэри испытала невероятный подъем, вдруг осознав, что, несмотря на свою худобу, Колин красив. Он сосредоточил свой забавно-повелительный взгляд на Бене Уизерстаффе.

– Посмотри на меня, – приказал он. – Огляди меня с ног до головы. По-твоему, я горбун? Или у меня кривые ноги?

Бен Уизерстафф еще не до конца справился со своими эмоциями, но уже немного пришел в себя и ответил в своей обычной грубоватой манере:

– Да кой уж там! Ни чутка. Так какого лешего ты с собой вытворил? На кой ляд ховался, чтоб люди болтали, мол, бедожник ты и разве что не дурковатый?

– Дурковатый?! – сердито повторил Колин. – Кто такое говорит?

– Да мало ль охочих всяку дивень толковать, – ответил Бен. – Бел свет полон тюльпов верючих[14], тольки и знают что враки талдычить. Ты на кой заперси-то в дому?

– Все думают, что я скоро умру, – коротко ответил Колин. – А я не собираюсь!

Он сказал это так решительно, что Бен Уизерстафф снова смерил его взглядом с головы до ног и обратно.

– Ты? Помирать? Да ни в жисть! – сказал он с некоторым торжеством. – Больно потрох у тебя крепок. Я как увидал, сколь живо ты ноги на землю поставил, так и сразумел: все с тобой справно. Сядай на коврик, молодой хозяин, и давай твои приказы.

Была в его манере какая-то смесь ворчливой нежности и трезвой прозорливости. Пока они шли по внешней дорожке, Мэри поспешно, как только могла, объяснила ему: главное, что нужно запомнить, – Колин выздоравливает. Выздоравливает! И происходит это благодаря саду! Никто не должен ему напоминать о горбе и смерти.

Раджа снизошел до того, чтобы сесть на коврик под деревом.

– Какую работу ты выполняешь, Уизерстафф? – по-хозяйски спросил он.

– А всяку, каку велят, – ответил старик. – А тут роблю по своей воле, потому как… она ко мне по-доброму относилась.

– Она? – переспросил Колин.

– Матенька твоя, – ответил Бен Уизерстафф.

– Моя мама? – Колин молча оглянулся вокруг. – Это был ее сад? Да?

– Известно, ейный! – И Бен тоже окинул сад взглядом. – Она его боле всего обожала.

– Теперь это мой сад. И я его тоже люблю. Я буду приходить сюда каждый день, – заявил Колин. – Но это должно оставаться тайной. Я приказываю, чтобы никто не знал, что мы сюда ходим. Дикон и моя кузина поработали здесь и оживили его. Иногда я буду посылать за тобой, чтобы ты помогал. Но ты должен приходить сюда так, чтобы никто этого не видел.

На лице Бена Уизерстаффа изобразилась снисходительная улыбка.

– Я и прежде приходил сюды так, что ни едина душа не ведала, – ответил он.

– Что? – воскликнул Колин. – Когда?

– Остатний раз, – Бен потер подбородок, оглядывая сад, – годка два тому.

– Но считается, что сюда никто не заглядывал десять лет! – воскликнул Колин. – Никто ведь не знал, где дверь!

– Я – не никто, – со сдержанным достоинством сказал старик. – И я не в дверь входил. Через стену. Вот тольки остатни два годка ревматизьм не пущал.

– Так это вы приходили и обрезали кусты! – догадался Дикон. – А я все никак понять не мог, кто это делал.

– Она его шибко любила – ох уж! – медленно произнес Бен Уизерстафф. – Така добра была. Одиножда говóрить мне: «Бен, – и смеется, – если я когда-нибудь заболею или меня не станет, позаботься о моих розах». А ковды ей и впрямь не стало, было велено, чтоб никто носу сюды не казав. А я приходил, – признался Бен с сердитым упрямством. – Через стену переваливал, пока ревматизьм меня не одолел, и каженный год робил понемногу. Ейный приказ первóй был.

– Сад бы совсем зачах, если б не вы, – сказал Дикон.

– Я рад, что ты это делал, Уизерстафф, – поддержал его Колин. – Значит, ты умеешь хранить секрет.

– Известно, могу, сэр, – ответил Бен. – А через дверь входить человеку с ревматизьмом буде сподручней.

В траву под деревом Мэри уронила свой совок. Колин пошарил рукой и взял его. Странное выражение появилось на его лице, и он начал скрести совком землю. Его тонкая рука была слаба, но в конце концов они увидели (Мэри – с замиранием сердца), как он воткнул кончик совка в землю и перевернул горстку.

«Ты сможешь! Ты сможешь! – мысленно твердила Мэри. – Говорю тебе: ты сможешь!»

Взгляд круглых глаз Дикона был исполнен горячего любопытства, но он промолчал. Уизерстафф тоже наблюдал с интересом.

Колин упорно продолжал копать. После того как ему удалось взрыхлить маленький пятачок земли, он взволнованно обратился к Дикону на своем лучшем йоркширском диалекте:

– Ты баял, я, мол, у вас ходить буду, как все люди, и копать. Я мнил, врешь, шоб мне потрафить. А вот же перший денёшек – а я уж и хожу, и копаю.

У Бена Уизерстаффа снова отвалилась челюсть, когда он это услышал, но в конце концов он усмехнулся и сказал:

– Эва! Ладно баишь. Да ты, стало быть, взаправду истый йоркширский юныш. Да и копач справный. Не хошь чего посадить? Могу те розу в горшке доставить.

– Да, иди принеси ее, – обрадовался Колин, не переставая возбужденно копать. – Быстрей! Быстрей!

И все действительно было сделано быстро. Бен Уизерстафф, позабыв о своем «ревматизьме», отправился за розой. Дикон взял лопату и сделал ямку глубже и шире, чем новый «копач» смог выкопать своими тонкими белыми руками. Мэри незаметно выскользнула наружу и сбегала за лейкой. Даже когда Дикон достаточно углубил ямку, Колин все продолжал ворочать совком мягкую землю. Потом, с сияющими глазами, разрумянившийся от нового опыта, сколь бы незначительным он ни был, взглянул на небо.

– Хочу сделать это, пока солнце не зашло – совсем не зашло, – сказал он.

Мэри подумала: хорошо бы солнце чуть-чуть, на несколько минут, задержалось на небе. Вернувшийся Бен Уизерстафф быстро, как только позволял ревматизм, проковылял по траве с розой в горшке, которую он принес из оранжереи. Он тоже был взволнован. Опустившись на колени рядом с выкопанной ямкой, он извлек розу из горшочка.

– Ну вот, малец, – сказал он, вручая саженец Колину. – Сам сажай в землю – ну, как делают короли, когда посещают какие-нибудь места.

Маленькие худые белые руки Колина немного дрожали, когда он придерживал розу в ямке, пока старик Бен засыпал ее и утрамбовывал землю. Росток стоял ровно и прочно. Мэри, опустившись на колени и упершись в землю руками, склонилась над ним. Сажа слетел с дерева и подошел посмотреть, что тут делается. Орешек и Скорлупка обсуждали посадку, сидя на черешневом дереве.

– Она посажена! – сказал наконец Колин. – А солнце еще не успело зайти. Дикон, помоги мне встать. Я хочу встретить заход стоя. Это – часть чуда.

Дикон помог ему, и чудо – или что это было – придало Колину такую силу, что, когда солнце окончательно скрылось за горизонтом, знаменуя окончание этого прекрасного для всех них дня, он стоял на своих ногах и – смеялся!

Глава XXIII. Чудо

Когда они вернулись в дом, доктор Крейвен уже некоторое время ожидал их и начинал было подумывать, не послать ли кого-нибудь поискать их на садовых дорожках. После того как Колина снова водворили в его комнату, доктор очень внимательно осмотрел его.

– Вам не следовало гулять так долго, – сказал он. – Вы не должны перенапрягаться.

– Я ничуть не устал, – ответил Колин. – Прогулка пошла мне на пользу. Завтра я собираюсь гулять и утром, и днем.

– Не уверен, что могу вам это позволить, – возразил доктор Крейвен. – Боюсь, это будет неразумно.

– Неразумно будет пытаться меня удержать, – совершенно серьезно заявил Колин. – Я это сделаю!

Даже Мэри приходилось признавать, что одной из главных особенностей Колина было то, что он совершенно не сознавал, каким грубияном становится, повелевая окружающими в столь безапелляционной манере. Всю свою жизнь он прожил на своего рода необитаемом острове и, будучи его безраздельным властелином, выработал собственную манеру поведения. Ему не с кем было себя сравнить. Мэри в свое время и сама весьма напоминала его, но с тех пор как приехала в Мисслтуэйт, постепенно начала понимать, что ее манеры отличаются от общепринятых и не приветствуются. Сделав это открытие, она сочла его достаточно интересным, чтобы поделиться им с Колином, поэтому после ухода доктора села и несколько минут смотрела на него очень серьезным взглядом. Она хотела, чтобы он спросил ее, почему она это делает, и, разумеется, он спросил: