Фрэнсис Бернетт – Таинственный сад (страница 34)

– Я поправлюсь! Я выздоровею! – выкрикнул он. – Мэри! Дикон! Я поправлюсь. И я буду жить вечно… вечно… вечно!

Глава XXI. Бен Уизерстафф

Одна из странностей нашей жизни на этой земле состоит в том, что иногда человек испытывает полную уверенность, что будет жить вечно, вечно, вечно… Это чувство приходит к нему порой, когда он просыпается в торжественно-трогательный час рассвета, выходит из дома, стоит в одиночестве и, высоко запрокинув голову, смотрит вверх, наблюдая, как бледное небо медленно меняется, розовея, и на глазах свершаются волшебные превращения, пока картина рассвета не исторгнет из груди человека крик, и сердце его на миг не замрет при виде неизменного, но непостижимого величия солнечного восхода, который являет себя каждое утро многие, многие, многие тысячи лет. Вот тогда-то, на один короткий миг, и приходит это чувство. А иногда человек испытывает его, когда один стоит в лесу на закате, и таинственная золотистая неподвижность наискось пронизывает кроны деревьев, словно медленно повторяя вновь и вновь нечто, чего человеку не дано разобрать, сколько бы он ни старался. А потом необъятная тишина темно-синего ночного неба с миллионами звезд, застывших в ожидании и наблюдающих, вдруг на короткое мгновение вселяет в него эту уверенность; а иногда это бывает отдаленная музыкальная фраза, а иногда – взгляд в чьи-нибудь глаза.

Именно это и случилось с Колином, когда он впервые увидел, услышал и прочувствовал весну в спрятанном за четырьмя стенами саду. Казалось, что в тот день весь мир выказал именно ему свою готовность быть идеальным, ослепительно красивым и добрым для одного-единственного мальчика. Возможно, по непорочной божественной доброте весна собрала все, чем богата, в одном этом месте. Не раз Дикон прерывал свои труды и, стоя неподвижно, с растущим изумлением в глазах чуть покачивал головой, наблюдая за Колином.

– Эка прелесть! – сказал он. – Мне невдолги тринадцать стукнет, не считано было деньков у меня за это время, але такого, как этот, я прежде не видывал.

– Ага, обалденный день, – подхватила Мэри и вздохнула, просто от радости. – Побожиться готова, такого обалденного дня сроду еще не бывало.

– Мнишь, эт’ особливо для меня? – с робкой мечтательностью спросил Колин.

– Ого! Да ты рубишь, прям как заправский йоркширец, вот-те крест. Первоклассно баишь, провалиться мне на этом месте.

И всеобщий восторг вспыхнул с новой силой.

Они откатили кресло под сливовое дерево, белоснежное от цветов и музыкальное от пчелиного жужжания. Оно напоминало роскошный балдахин – балдахин короля из волшебной сказки. Поблизости на черешнях и яблонях густо белели и розовели бутоны, кое-где уже распустившиеся. Сквозь цветущие ветви «балдахина» с любопытством смотрели вниз синие лоскутки неба.

Пока Мэри и Дикон выполняли кое-какие работы в саду, Колин наблюдал за ними. Потом они принесли ему – чтобы он мог полюбоваться вблизи – бутоны, еще плотно закрытые, и такие, которые уже начали раскрываться, веточки, на которых только-только стали разворачиваться зеленые листочки; перышко дятла, оброненное им в траву; пустую яичную скорлупку рано вылупившегося птенца. Дикон медленно толкал кресло, обходя сад круг за кругом, часто останавливаясь, чтобы дать Колину возможность полюбоваться чудесами, прорастающими из-под земли или свисающими с деревьев. Это было похоже на государственный визит в страну сказочных короля и королевы, показывающих высокопоставленному гостю ее волшебные богатства.

– Интересно, увидим ли мы робина? – спросил Колин.

– Вот погодь, скоро ты его вдоволь зреть будешь, – ответил Дикон. – Как птенцы вылупятся – он буде мельтешить так, что голова закружится. Увидишь, как он буде шнырять туды-сюды, таская червей с себя размером; а в гнезде, когда он прилетит, такой гам подымется, что он не будет знать, в чью большую глотку первую крошку сунуть. Со всех сторон раззявленные клювы да верещанье – хоть уши затыкай. Матенька толкует: когда она видит, как тяжко робину прокормить эти прожорливые глотки, так сама себе кажется бездельницей. Еще говорит, что с этих пичужек точно пот градом катит, только людям его не видать.

Своим рассказом он так насмешил друзей, что тем пришлось закрывать рты ладонями, чтобы кто-нибудь не услышал их хихиканье. Колина еще несколько дней назад проинструктировали: в саду говорить только тихо, лучше шепотом. Таинственность ему нравилась, поэтому он старался изо всех сил, но, когда тебя охватывает радостное возбуждение, трудно сделать так, чтобы смех звучал не громче шепота.

Каждый момент того дня был полон узнавания нового, и с каждым часом золото солнечного света становилось все более насыщенным. Кресло отвезли обратно под «балдахин», Дикон сел рядышком на траву и только достал свою дудочку, как Колин заметил нечто, чего не разглядел раньше.

– А вон то дерево очень старое, правда? – спросил он.

Дикон посмотрел на отдаленное дерево, Мэри тоже, и на короткое время установилась тишина.

– Да, – ответил наконец Дикон тихо и очень деликатно.

Мэри задумалась, глядя на дерево.

– Ветви на нем серые, и нет ни одного листочка, – продолжал Колин. – Оно мертвое, да?

– Да, – признал Дикон. – Но оно все обвито розами, и они скрывают мертвое дерево почти полностью, когда расцветают. Тогда оно не будет выглядеть мертвым. Оно будет самым красивым.

Мэри все еще задумчиво глядела на дерево.

– Похоже, будто от него отломилась большая ветка, – сказал Колин. – Интересно, как это случилось?

– Когда еще то было! – ответил Дикон. – Эх! – И вдруг положил руку Колину на плечо и с облегчением сменил тему: – Ты глянь на этого робина! Вот же он! Пропитомство таскает для своей подружки.

Колин едва не пропустил зрелище, но все же успел заметить промельк красногрудой птички, державшей что-то в клюве. Робин метнулся сквозь листву дерева в заросший угол сада и исчез. Колин снова откинулся на подушку и тихо рассмеялся.

– Чай ей подает. Наверное, у них файв-о-клок. Я бы и сам не отказался чаю выпить.

Опасность миновала.

– Какое-то чудо послало нам робина в тот момент, – сказала позднее Дикону Мэри. – Уверена, что это было волшебство.

Оба они боялись, что Колин начнет расспрашивать о дереве, сук которого обломился десять лет назад, и ума не могли приложить – что ему говорить. Озабоченно взъерошив волосы, Дикон сказал:

– Нам след делать вид как бы это дерево такое же, как все остальные. Коли бедный малец спросит чего, мы ему не скажем, как оно сломалось. А будет насядать – станем колотить зубом[10].

– Знамо! Эт’ мы могем, – ответила Мэри.

Но когда она смотрела на дерево, ей вовсе не было весело. В те несколько минут, что она на него смотрела, в голове у нее крутилась мысль: могло ли оказаться правдой то, другое, что еще сказал ей Дикон? Ероша свои рыжие волосы, он сначала выглядел довольно растерянно, но постепенно взгляд его синих глаз становился спокойным и умиротворенным.

– Миссис Крейвен была очень милой молодой женщиной, – нерешительно начал он. – И матенька думает, что, может, она часто посещает Мисслтуэйт, чтобы приглядывать за местером Колином, как делают другие матери, когда их забирают из нашего мира. Что, если она приходит в этот сад? И что, если это она надоумила нас начать в нем работать и подсказала привезти сюда Колина?

Мэри решила, что он подразумевал какое-то волшебство. Она горячо верила в волшебство и втайне ничуть не сомневалась, что Дикон умел околдовывать – разумеется, по-доброму – всё вокруг себя, поэтому-то его так любили люди, и животные считали своим другом. Она и впрямь подозревала, что он воспользовался своим даром, чтобы вызвать появление робина в самый нужный момент, когда Колин задал опасный вопрос, и именно благодаря его чарам этот день выдался таким бесконечно прекрасным, что сделал Колина совершенно другим мальчиком: глядя на него теперь, невозможно было себе представить, что он может вести себя, как какое-то безумное существо, которое визжит, дерется и кусает подушку. Даже его желтушно-бледная кожа, казалось, изменилась. Нежно-розовый цвет, который приобрели его щеки, шея и руки, как только он попал в сад, больше не исчезал. Теперь Колин выглядел как мальчик из плоти и крови, а не из слоновой кости или воска.

Дважды или трижды они наблюдали, как робин несет еду своей подруге, и это так непосредственно наводило на мысль о дневном чаепитии, что Колину тоже захотелось выпить чаю.

– Мэри, сходи и вели кому-нибудь из слуг-мужчин принести чайную корзинку на рододендроновую аллею, – сказал он. – А потом вы с Диконом принесете ее сюда.

Это была хорошая и легко выполнимая идея, и, когда они расстелили на траве белую скатерть, расставили чашки с горячим чаем, разложили тосты с маслом и пышки, а потом с большим аппетитом принялись за все это восхитительное угощение, многие птицы, спешившие по домашним делам, стали с интересом задерживаться возле них и энергично склевывать крошки. Орешек со Скорлупкой взвились вверх по дереву с кусочками булки в зубах, а Сажа утащил в укромный уголок половину промасленной пышки и принялся клювом переворачивать ее с одной стороны на другую, отпуская хриплым голосом какие-то замечания, пока наконец радостно не решил проглотить ее одним махом.