Фрэнсис Бернетт – Таинственный сад (страница 29)

Он мягко сжал ее ладонь и, умоляюще посмотрев на Мэри усталым взглядом, ответил:

– О да! Это такая ласковая песенка. Под нее я засну через минуту.

– Я посижу, пока он заснет, – сказала Мэри зевающей сиделке. – Можете идти, если хотите.

– Но… – сказала сиделка, пытаясь изобразить нежелание уходить, – если он за полчаса не заснет, зовите меня.

– Хорошо, – ответила Мэри.

Через минуту сиделки в комнате уже не было, и, как только она ушла, Колин притянул Мэри за руку поближе.

– Я чуть не проболтался, – сказал он, – но вовремя спохватился. Я не буду тебя задерживать и засну, но ты говорила, что у тебя есть много чего мне рассказать. Ты уже… ты думаешь, что ты выяснила что-нибудь насчет того, где находится таинственный сад?

Мэри взглянула на его маленькое усталое лицо с опухшими глазами, и ее сердце дрогнуло.

– Д-да, – с запинкой ответила она. – Думаю, выяснила. И если ты сейчас заснешь, завтра я тебе расскажу.

Его рука задрожала.

– О, Мэри! – сказал он. – О, Мэри! Если я смогу в него попасть, думаю, я выживу и вырасту! Можно ты, вместо того чтобы петь песенку твоей айи, тихо, как в тот первый день, расскажешь мне, как ты себе его представляешь? Это усыпит меня лучше.

– Ладно, – согласилась Мэри. – Закрывай глаза.

Он закрыл глаза и лежал тихо и неподвижно, пока она, не выпуская его руки, медленно, тихим голосом вела свой рассказ:

– Я думаю, поскольку он так долго был предоставлен самому себе, он разросся в прелестное общее сплетение растений. Вьющиеся розы карабкались, карабкались, карабкались по деревьям, пока не стали свисать с их ветвей, со стен, добрались до земли и расползлись по ней – словно странный серый туман. Некоторые из них погибли, но многие выжили, и когда придет лето, в саду будут занавесы и фонтаны из роз. Думаю, что в земле полно нарциссов, подснежников, лилий и ирисов, которые уже пробивают себе путь наверх. Теперь, когда пришла весна, вероятно… вероятно…

Под мягкое журчание ее голоса он расслаблялся и постепенно затихал, она это видела и продолжала:

– …вероятно, они уже прорастают сквозь прошлогоднюю траву. Возможно, там уже сейчас есть полянки фиолетовых и золотистых крокусов. Возможно, уже распускаются почки на деревьях, и из них прорастают и разворачиваются листья… И возможно, серый цвет сменяется зеленой дымкой, которая окутывает все вокруг. Птицы слетаются в этот сад, потому что в нем безопасно и тихо. И возможно… возможно… возможно… – шептала она все медленней и тише, – робин нашел себе подругу и уже вьет гнездо.

Колин спал.

Глава XVIII. «Нам не след терять ни минуты»

Разумеется, на следующее утро Мэри не смогла встать рано. Она долго спала, потому что устала. Марта, принеся ей завтрак, сообщила, что Колин, хотя и спокоен, видно, заболел, у него жар, но так бывает всегда, после того как он доведет себя до припадка. Завтракая, Мэри внимательно слушала ее.

– Он просит, чтоб ты наведалась к нему, как только сможешь, – говорила Марта. – Это ж надо как он к тебе прикипел. Ну ты и задала ему жару прошлой ночью! Никто б так не посмел. Эх, бедный парень! Избаловали его вконец. Матенька говорит, хуже всего для ребенка две вещи: ничего не позволять ему делать по-своему – и позволять всё. И еще неизвестно, что хуже. Ты тоже вчера была хороша! Но сегодня, когда я вошла к нему, он сказал: «Пожалуйста, попроси мисс Мэри, чтобы она пришла поговорить со мной, если может». Слыханное ли дело – чтобы он сказал «пожалуйста»! Пойдешь, мисс?

– Сначала сбегаю к Дикону, – ответила Мэри. – Нет, сначала зайду к Колину и скажу ему… Я знаю, что я ему скажу! – закончила она с внезапным воодушевлением.

Она вошла в комнату Колина уже в шляпке, и на секунду он показался ей разочарованным. Мальчик лежал в кровати, лицо его было прискорбно бледным, вокруг глаз залегли темные тени.

– Я рад, что ты пришла, – сказал он. – У меня болит голова и вообще все, потому что я очень устал. Ты куда-то собралась?

Мэри подошла и склонилась над его кроватью.

– Я ненадолго, – сказала она. – Пойду к Дикону, но скоро вернусь. Колин, это… это касается таинственного сада.

Лицо мальчика просветлело, и даже щеки немного порозовели.

– Ой! Правда? – воскликнул он. – Мне он снился всю ночь. Ты вчера сказала, что серое сменяется зеленым, и мне приснилось, будто я стою в гуще трепещущих маленьких зеленых листочков, а повсюду птицы, сидящие в гнездах, и они такие нежные и совсем не пугливые. Я буду лежать, думать об этом и ждать твоего возвращения.

Пять минут спустя Мэри уже была с Диконом в их саду. Лисенок и ворон снова явились вместе с ним, и на этот раз он принес еще и двух ручных белок.

– Я сегодня утром приехал на пони, – сообщил Дикон. – Он такой отличный парень – Прыгунком звать. А этих двоих принес в карманах. Вот этого зовут Орешек, а эту, другую – Скорлупка.

При слове «орешек» одна из белок прыгнула ему на правое плечо, а другая, услышав слово «скорлупка», – на левое.

Когда они уселись на траву, с Капитаном, свернувшимся у их ног, Сажей, серьезно слушавшим их с дерева, Орешком и Скорлупкой, обнюхивавшими землю вокруг них, Мэри показалось, что будет невыносимо покинуть такую прелесть, но когда она начала рассказывать свою историю, выражение забавного лица Дикона постепенно заставило ее передумать. Она видела, что он жалел Колина больше, чем она. Подняв голову, он посмотрел в небо, потом – вокруг.

– Ты только послу-ухай этих птах… будто весь мир ими заполóнен… свищуть, поють, – сказал он. – Глянь, как они шмы-ыгають, кли-ичуть друг дружку. Весна пришла – вроде как весь мир тебя окликает. Листья прочкнулись и развертываются, чтоб себя показать. И – подумать только – такие везде расчудесные запахи! – Он втянул ароматный воздух своим задорно курносым носом. – А этот бедолага лежить взаперти и так мало видить, что поневоле начинает кумекать про то, от чего ему голосить охота. Эх! Кляну-уся, мы должны привезть его сюдой – чтоб он увидал и услыхал все это, чтоб подышал этим паху-учим воздухом, чтоб он промыл его изнутри вместе с солнышком. И нам не след терять ни минуты.

Когда Дикон волновался, он часто переходил на йоркширское наречие, хотя в остальных случаях старался избавляться от диалекта, чтобы Мэри проще было его понимать. Но ей нравился его местный говор, и она даже сама пыталась научиться так говорить. Вот и сейчас попробовала ему подражать:

– Знамо, не след (то есть, «да, не следует, мы не должны»). Я тебе скажу, что нам след делать поперед всего, – сказала она, и Дикон улыбнулся: его забавляло, как эта девчонка коверкала язык, чтобы звучать «по-йоркширски». – Он страсть как заинтересовался. Хочет задружиться с тобой, с Сажей, с Капитаном. Я когда домой вернуся и пойду к нему, спрошу, можно ль тебе завтра утром его попроведать и принесть своих зверей. А опосля, когда листьев поприбавится и вылезут один-два бутона, мы его вывезем погулять, и ты будешь толкать его кресло, и мы привезем его сюда и все ему покажем.

Закончив, она осталась горда собой. Ей никогда прежде не доводилось произносить такую длинную речь «по-йоркширски», и она считала, что очень хорошо справилась.

– Ты попробуй поговори по-йоркширски с местером Колином, – хохотнул Дикон. – Его это точно рассмешит, а для хворого ничего пользительней смеха нету. Матенька говорит: полчаса доброго смеха каждое утро и тифозного на ноги поставят.

– Вот прямо сегодня и поговорю с ним по-йоркширски, – сказала Мэри и тоже хихикнула.

В саду настало такое время, когда казалось, что каждый день и каждую ночь через него проходят чародеи, вызывая из земли и ветвей красоту своими волшебными палочками. Очень не хотелось уходить и оставлять все это, особенно когда Орешек уселся почти на подол ее платья, а Скорлупка, спустившись по стволу яблони, под которой они сидели, замерла, с любопытством разглядывая Мэри. Но Мэри вернулась домой и села у кровати Колина, а он, втягивая воздух носом, как Дикон, хоть и не с таким знанием дела, радостно воскликнул:

– От тебя пахнет цветами и… и какой-то свежестью. Что это за запах? Прохладный, теплый и сладкий одновременно.

– Сквозняк с пустоши, – объяснила Мэри. – Я им пропа-ахла всквозь, потому как сидела на траве с Диконом, Капитаном, Сажей, Орешком и Скорлупкой. То ж так ядрено пáхають весна, солнечный свет и воздух.

Она постаралась воспроизвести йоркширский говор насколько смогла. Колин расхохотался.

– Что это с тобой? – сказал он. – Никогда раньше не слыхал, чтобы ты так говорила. Звучит очень смешно!

– А эт’ тебе чуток йоркширского языка, – победно воскликнула Мэри. – Я, знам’ дело, не горазда баить на ем так справно, как Дикон с Мартой, но малость управляюсь. А ты хоть малость сечешь йоркширский на слух? Ты ж сам по рождению йоркширец! Эй! Тебе самому-то себя не совестно?

И она начала смеяться, Колин присоединился к ней, и вскоре они уже так хохотали, что и при желании не могли бы остановиться. Даже миссис Медлок, прибежавшая на шум, отпрянула обратно в коридор и наблюдала за этой сценой в полном недоумении.

– Ух ты, ну и дела-а! – сказала она, сама переходя на йоркширский говор, поскольку в тот момент ее никто не слышал, и она была потрясена до глубины души. – Видано ли дело! Кто б мог даже умыслить себе эд’кое?!

Им о стольком нужно было поговорить! И сколько бы ни рассказывала Мэри о Диконе, Капитане, Саже, Орешке, Скорлупке и пони по прозвищу Прыгунок, Колину все казалось мало. Мэри успела сбегать с Диконом в лес и познакомиться с Прыгунком – маленьким косматым пустошным пони, с густыми вихрами, падавшими ему на глаза, с хорошенькой мордочкой и приплюснутым бархатным носиком. Довольно худой – на пустошной траве не разжиреешь, – но такой крепкий и жилистый, будто мышцы его маленьких ног были сделаны из стальных пружин. Увидев Дикона, он поднял голову, тихонько заржал, подбежал к нему рысцой и положил голову ему на плечо; Дикон что-то сказал ему на ухо, и Прыгунок ответил ему странными короткими звуками, в которых сочетались ржание, пыхтение и всхрапывание. По команде Дикона он подал Мэри свое маленькое переднее копытце и поцеловал в щеку, ткнувшись в нее своей бархатистой мордочкой.