Фрэнсис Бернетт – Таинственный сад (страница 28)

– Это Колин, – сказала Мэри. – У него один из тех припадков, которые сиделка назвала истериками. Какие ужасные звуки.

Прислушиваясь к этим рыдающим воплям, она не удивлялась, что все в доме позволяли ему делать все, что он хочет, лишь бы не слышать этого. Она закрыла уши ладонями, ей было плохо, она дрожала, повторяя: «Я не знаю, что делать, я не знаю, что делать. Это невыносимо».

И тут ей пришло в голову: не успокоится ли он, если она рискнет пойти к нему, но потом вспомнила, как он выгнал ее из комнаты, и подумала, что, увидев ее, он может разойтись еще больше. Даже прижав ладони к ушам изо всех сил, она не могла заглушить чудовищные звуки. Они были так отвратительны и так пугали ее, что внезапно испуг сменился злостью, ей захотелось самой устроить припадок и напугать Колина так, как он пугал сейчас ее. Она не привыкла к проявлениям дурного характера, кроме своего собственного, поэтому отняла ладони от ушей и топнула ногой.

– Его нужно остановить! Кто-то должен это сделать! Кто-то должен задать ему трепку! – выкрикнула она и в этот момент услышала, как кто-то пробежал по коридору; ее дверь распахнулась. На пороге стояла сиделка. Сейчас она совсем не смеялась. Она даже побледнела.

– Он довел себя до истерики, – быстро проговорила она. – Боюсь, он причинит себе какой-нибудь вред. Никто не может с ним справиться. Пойди попробуй ты, будь хорошей девочкой. Ты ему нравишься.

– Он сегодня утром выгнал меня, – напомнила Мэри, снова сердито топнув ногой.

Это, скорее, обрадовало сиделку. Она боялась, что найдет Мэри плачущей и накрывшейся с головой одеялом.

– Вот то, что надо, – сказала она. – Ты в том настроении, какое сейчас нужно. Иди и задай ему жару. Заставь его подумать о чем-нибудь другом. Идем, детка, идем поскорее.

Только позднее Мэри осознала, что ситуация была не менее забавной, чем ужасной: все взрослые так испугались, что пришли за помощью к маленькой девочке только потому, что та, по их представлениям, почти такая же избалованная, как сам Колин.

Мэри бегом пустилась по коридорам, и чем громче слышались крики, тем больше она распалялась. Достигнув двери комнаты Колина, она уже кипела от злости. Резко распахнув дверь, она подбежала к кровати с балдахином.

– А ну заткнись! – заорала она. – Заткнись! Ненавижу тебя! Все тебя ненавидят! Я бы хотела, чтобы все убежали из дома и оставили тебя накричаться до смерти! Да ты и так через минуту умрешь от своих воплей, и я этого хочу!

Невозможно было себе представить, чтобы милому жалостливому ребенку такое даже в голову могло прийти, не говоря уж о том, чтобы произнести это вслух, но это только что случилось, и шок от услышанного оказался лучшим лекарством для истеричного мальчишки, которому никто не смел перечить и которого никто не рисковал одернуть.

До этого он лежал, уткнувшись лицом в подушку и молотя ее кулаками, а тут чуть не подпрыгнул и вмиг обернулся на звук разъяренного детского голоса. Лицо его было ужасно: побелевшее, в красных пятнах, опухшее, он задыхался, хватая ртом воздух, но маленькую дикарку Мэри это ничуть не волновало.

– Если я услышу еще хоть один крик, – сказала она, – я тоже закричу, а я умею кричать громче, чем ты, и уж я-то смогу тебя напугать! Я так тебя напугаю!..

Он перестал вопить, скорее всего от изумления, и чуть не подавился уже рвавшимся из горла очередным визгом. Слезы градом катились у него по лицу, и он весь дрожал.

– Я не могу остановиться, – всхлипывая и задыхаясь, признался он. – Не могу… не могу…

– Можешь! – рявкнула Мэри. – Половина всех твоих болезней – это всего лишь твой скверный характер и истерики. Просто истерики, истерики, истерики! – Каждый раз, произнося это слово, она топала ногой.

– Я нащупал ком… нащупал… – задыхаясь, бормотал Колин. – Я знал, что так будет. У меня вырастет горб, а потом я умру. – И он снова начал корчиться, всхлипывать, отвернулся, захныкал, но больше не кричал.

– Никакого кома ты не нащупал! – сурово возразила Мэри. – А если и нащупал, то он появился от истерики. От истерик вырастают горбы. С твоей дурацкой спиной все в порядке – это просто истерика! Ну-ка повернись, дай я посмотрю!

Ей нравилось слово «истерика»; казалось, что неким образом оно воздействует и на Колина. Вероятно, он так же, как она, прежде его не слышал.

– Сиделка, – скомандовала Мэри, – подойдите и покажите мне его спину сию секунду!

Сиделка, миссис Медлок и Марта стояли у двери, прижавшись друг к другу и уставившись на нее с открытыми ртами. Все трое на протяжении этой сцены не раз ахали от страха. Теперь сиделка, не без опаски, вышла вперед. Колин захлебывался беззвучными рыданиями.

– Наверное, он… он не позволит мне… – тихим неуверенным голосом начала она.

Тем не менее Колин услышал и процедил сквозь зубы:

– П-п-покаж-ж-и ей! П-пусть с-сама увидит!

Когда спину обнажили, она оказалась тощей настолько, что можно было пересчитать все ребра и все позвонки, хотя госпожа Мэри не собиралась их пересчитывать, она просто склонилась и обозрела ее пристальным строгим взглядом. Выглядела она при этом так сурово и важно, что сиделка отвернулась, чтобы скрыть подрагивание губ, готовых расплыться в улыбке. С минуту в комнате царила тишина, потому что даже Колин затаил дыхание, пока Мэри осматривала его спину с такой серьезностью, словно была солидным доктором из Лондона.

– Тут нет ни малейшего комка! – объявила она наконец. – Даже с булавочную головку – если не считать бугорков от позвоночника, которые выпирают, потому что ты тощий. У меня тоже были такие бугорки, они торчали, точно как у тебя, пока я не начала поправляться, я еще и теперь недостаточно поправилась, чтобы их не стало видно. Повторяю: нет у тебя никакого горба, даже с булавочную головку! Если еще раз это услышу, подниму тебя на смех!

Никто, кроме самого Колина, не знал, какой эффект произвели на него эти сердито сказанные детские слова. Если бы у него был хоть кто-то, с кем он мог бы поговорить о своих тайных страхах, если бы он когда-нибудь позволил себе задать вопросы, если бы у него имелись приятели-сверстники и он не лежал бы на спине в огромной закрытой комнате, дыша атмосферой, сгустившейся от страха трепетавших перед ним людей, большей частью невежественных и уставших от него, он бы сам догадался, что львиная доля его боязней и хворей порождена им самим. Но он лежал в этой комнате, наедине со своими мыслями, болями, усталостью часами, днями, месяцами и годами. Однако теперь, когда эта сердитая, не испытывающая сочувствия маленькая девочка упрямо утверждала, что он вовсе не так болен, как думает, он реально почувствовал, что, возможно, она говорит правду.

– Я не знала, – рискнула вставить сиделка, – что он считает, будто у него бугор на позвоночнике. Спина у него слабая, потому что он не хочет даже попытаться сесть, но, что ничего у него на спине нет, я и сама могла ему сказать.

Колин сглотнул и немного повернул голову в ее сторону.

– П-правда? – жалобно спросил он.

– Да, сэр.

– Ну вот! – подхватила Мэри и тоже сглотнула.

Колин снова отвернулся и, если не считать судорожных долгих вдохов, которые свидетельствовали о том, что шторм стихает, с минуту лежал молча и неподвижно, хотя крупные слезы катились по его лицу, делая мокрой подушку. На самом деле слезы говорили о том, что на него снизошло большое облегчение. В конце концов он повернулся и снова посмотрел на сиделку, но заговорил с ней, как это ни странно, вовсе не тоном раджи.

– Ты думаешь, что… я смогу… дожить до взрослых лет? – спросил он.

Сиделка не была ни умной, ни мягкосердечной, но догадалась повторить то, что сказал лондонский врач:

– Очень даже сможете, если станете делать то, что вам говорят, проводить много времени на свежем воздухе и не будете давать волю своему норову.

Припадок прошел, оставив Колина обессиленным и измученным собственными рыданиями, но, возможно, именно от этого он смягчился. С трудом приподняв руку, он протянул ее Мэри, и, к счастью, ее собственный припадок тоже улегся, она тоже смягчилась и протянула руку ему навстречу – в знак примирения.

– Я буду… буду выходить из дома вместе с тобой, – сказал он. – Я не буду больше ненавидеть свежий воздух, если мы сможем найти… – Он вовремя оборвал себя, чтобы не сказать «если мы сможем найти таинственный сад», и закончил: – Я с удовольствием буду гулять с тобой, если Дикон станет приходить, чтобы толкать мое кресло. Я так хочу познакомиться с Диконом, с лисенком и с вороном!

Сиделка расправила смятую простыню и взбила подушки, затем дала чашку мясного бульона Колину, а заодно и Мэри, которая обрадовалась возможности подкрепиться после пережитых волнений. Миссис Медлок с Мартой не преминули воспользоваться случаем ускользнуть, а после того, как все стихло и в комнате навели порядок, сиделка тоже выказала явное желание улизнуть. Она была здоровой молодой женщиной и терпеть не могла, когда у нее крали часть ночного сна, поэтому сейчас откровенно зевала, глядя на Мэри, пододвинувшую скамеечку для ног к кровати и сидевшую на ней, держа Колина за руку.

– Тебе нужно вернуться к себе и доспать, – сказала она. – Он скоро отключится… если только не слишком перевозбудился. Тогда и я лягу в соседней комнате.

– Хочешь, я спою тебе ту песенку, что пела мне моя айя? – прошептала Колину Мэри.