Фрэнсис Бернетт – Таинственный сад (страница 27)

Когда она вошла в его комнату, он не сидел на диване, а пластом лежал в кровати на спине и даже голову не повернул в ее сторону. Это было плохим началом, и Мэри прошагала к его кровати со своим фирменным чопорным видом.

– Ты почему не встаешь? – спросила она.

– Я встал утром, когда думал, что ты придешь, – ответил он, не глядя на нее. – А днем велел, чтобы меня снова уложили в постель, у меня разболелась голова, и я устал. Почему ты не пришла?

– Я работала в саду с Диконом, – сообщила Мэри.

Колин нахмурился и соблаговолил взглянуть на нее.

– Я запрещу этому мальчишке приходить сюда, если ты будешь проводить время с ним, вместо того чтобы разговаривать со мной.

Мэри пришла в ярость. Она умела приходить в ярость, не создавая шума, – просто напустила на себя мрачный и упрямый вид и вспылила, не думая о последствиях:

– Если ты запретишь Дикону приходить, то и я к тебе больше никогда не приду! – сказала она.

– Придешь, если я захочу, – возразил Колин.

– Не приду! – стояла на своем Мэри.

– Я тебя заставлю, – сказал Колин. – Тебя сюда притащат.

– Да неужели, мистер раджа? – свирепо воскликнула Мэри. – Меня можно притащить сюда, но нельзя заставить говорить. Я сяду, стисну зубы и не произнесу ни слова. Я даже не посмотрю на тебя. Уткнусь глазами в пол!

Сверкая гневными взглядами, они составляли весьма достойную пару. Будь они двумя уличными мальчишками, накинулись бы друг на друга и затеяли бы знатную потасовку. Но, будучи теми, кем они были, Мэри и Колин сделали это по-своему.

– Ты эгоистка! – выкрикнул Колин.

– А ты кто? – парировала Мэри. – Так всегда говорят те, кто сами – эгоисты. У них все, кто поступают не так, как желают они, – эгоисты. Ты еще больший эгоист, чем я. Ты самый эгоистичный мальчишка, какого я когда-либо видела.

– Ничего подобного! – огрызнулся Колин. – Я не такой эгоист, как твой распрекрасный Дикон! Он заставляет тебя копаться в земле и не отпускает, хотя знает, что я тут совершенно один. Если кто и эгоист, так это он!

В глазах Мэри полыхнул огонь.

– Он – лучше всех мальчиков, которые когда-либо рождались на свет! – выпалила она. – Он… он – как ангел! – Может, это прозвучало и глупо, но ей было все равно.

– Хорош ангел! – Колин злобно ухмыльнулся. – Простой деревенский парень с пустоши!

– Он гораздо лучше «простого» раджи из дворца! – отбрила его Мэри – В тысячу раз лучше!

Поскольку из них двоих Мэри оказалась сильнее, она начинала брать верх. В сущности, Колину никогда в жизни не доводилось тягаться ни с кем, равным ему самому, и в целом нынешняя ссора шла ему даже на пользу, но ни он, ни Мэри об этом не ведали. Он отвернул от нее голову, лежавшую на подушке, закрыл глаза, и из-под его ресниц выкатилась и побежала по щеке крупная слеза. Ему было жалко самого себя – не кого-то другого.

– Я не такой эгоистичный, как ты, потому что я больной и уверен, что на спине у меня растет ком, – сказал он. – А кроме того, я умираю.

– Да ничего подобного! – вскинулась Мэри безо всякого сочувствия.

Он широко открыл глаза, полные возмущения. Такого он никогда прежде не слышал и теперь был и разгневан, и немного доволен, если эти чувства можно испытывать одновременно.

– Это я-то не умираю? – выкрикнул он. – Умираю! Ты знаешь, что умираю! Все так говорят.

– А ты не верь! – язвительно сказала Мэри. – Ты это говоришь только для того, чтобы тебя жалели. Не сомневаюсь, что ты этим даже гордишься. Я в это не верю! Если бы ты был милым мальчиком, это могло бы оказаться правдой, но ты слишком злобный!

Несмотря на свою инвалидную спину, Колин вмиг сел на кровати, кипя вполне здоровым гневом.

– Убирайся из моей комнаты! – заорал он, схватил подушку и запустил ею в Мэри. Ему не хватило сил добросить ее, подушка упала у ног девочки, но лицо Мэри сделалось свирепым, как у Щелкунчика.

– Я уйду, – пригрозила она. – Но больше не приду никогда!

Она направилась к двери, однако, дойдя до нее, обернулась и добавила:

– Я собиралась рассказать тебе много хорошего. Дикон приходил со своим лисенком и вороном, и я хотела тебе о них рассказать. А теперь ничего не расскажу!

Она вышла и закрыла за собой дверь. К своему величайшему удивлению, здесь она нашла сиделку, которая, судя по всему, подслушивала и, что еще поразительней, – смеялась. Это была крупная красивая молодая женщина, которой не следовало идти в сиделки, поскольку она терпеть не могла инвалидов и под любыми предлогами старалась при первой возможности перепоручить заботы о Колине Марте или кому угодно, кто соглашался ее подменить. Мэри она никогда не нравилась, и теперь она неприязненно уставилась на хихикающую деваху, прикрывавшую рот носовым платком.

– Над чем это вы смеетесь? – спросила она.

– Над вами, детишками, – ответила сиделка. – Это лучшее, что могло случиться с противным избалованным мальчишкой: чтобы нашелся кто-нибудь такой же испорченный, как он сам, и дал ему отпор. – Она снова захихикала в платок. – Имел бы он стерву-сестрицу, с которой можно было бы собачиться, для него это стало бы спасением.

– Он действительно умрет?

– Не знаю, и мне все равно, – ответила сиделка. – Половина его болезни – это истерики и дурной характер.

– Что такое истерики? – спросила Мэри.

– Узнаешь, если после стычки с тобой у него начнется припадок. Но в любом случае ты дала ему повод для истерики, и я этому рада.

Мэри отправилась в свою комнату, находясь теперь не в таком радужном настроении, в каком вернулась из сада. Огорченная и разочарованная, она отнюдь не жалела Колина. Она предвкушала, как будет рассказывать ему столько всего интересного, старалась решить, безопасно ли доверить ему большой секрет, и уже склонялась к тому, что это можно сделать, но теперь полностью изменила свое мнение. Она никогда ничего ему не расскажет, пусть валяется в своей комнате без свежего воздуха и умирает, если ему так нравится. Поделом ему! В этот момент она была так сердита и беспощадна, что почти забыла о Диконе, о зеленой вуали, постепенно покрывающей весь мир, и о ласковом ветерке, дующем с пустоши.

Марта ждала ее. Страдальческое выражение на лице Мэри временно уступило место любопытству и заинтересованности. На столе стоял деревянный ящик со снятой крышкой, внутри он был полон аккуратных пакетов.

– Это местер Крейвен велел тебе передать, – сказала Марта. – Похоже, там книжки с картинками.

Мэри вспомнила, как он спросил у нее, когда ее привели в его комнату: «Тебе что-нибудь нужно? Куклы, игрушки, книги?..» Она стала открывать первый пакет, размышляя: если там кукла, что она будет с ней делать? Но это оказалась не кукла. Тут было несколько красивых книжек, таких, как у Колина, и две из них – о садах – изобиловали картинками. Еще там лежали две или три игры, чудесный маленький бювар для письменных принадлежностей, с золотой монограммой, золотая ручка и чернильница.

Все было таким красивым, что радость начала вытеснять злость из души Мэри. Она не ожидала, что дядя вообще о ней вспомнит, и ее твердокаменное маленькое сердце смягчилось.

– Я пишу прописью лучше, чем печатными буквами, – сказала Мэри, – и первым, что я напишу этой ручкой, будет письмо, в котором я скажу, как я ему благодарна.

Будь она по-прежнему дружна с Колином, она бы сразу побежала показывать ему подарки, и они бы принялись рассматривать картинки и читать книги о садах, а может, попробовали бы поиграть в игры, и он бы так радовался, что, вероятно, ни разу не вспомнил бы о том, что умирает, и не ощупывал бы спину, чтобы проверить, не растет ли на ней ком. Была у него такая привычка, которую Мэри не выносила. Она испытывала при этом неловкость и испуг, потому что сам Колин выглядел очень испуганным. Он говорил: если почувствует хоть малейшее уплотнение, это будет означать, что у него начал расти горб. На эту мысль его натолкнуло что-то, что шептала сиделке миссис Медлок, он прокручивал эту мысль в голове до тех пор, пока она прочно не укоренилась в его мозгу. Миссис Медлок сказала, что признаки искривления появились на спине его отца еще в детском возрасте. Колин никогда не рассказывал никому, кроме Мэри, что большинство его «припадков», как их называли взрослые, случалось из-за страхов, которые он таил в себе. Когда он признался ей в этом, Мэри стало его жалко.

«Он начинает думать об этом всегда, когда сердится или устал, – вспомнила она. – А сегодня он был сердит. Возможно… возможно, он думал об этом весь день».

Мэри долго стояла, уставившись себе под ноги и размышляя: «Я сказала, что больше никогда к нему не приду… – Она наморщила лоб в сомнении. – Но вероятно – всего лишь вероятно – утром схожу, посмотрю, хочет ли он меня видеть. Не исключено, что он снова запустит в меня подушкой, но думаю… думаю, я все же пойду».

Глава XVII. Припадок

Поскольку утром Мэри встала очень рано и наработалась в саду, сейчас она чувствовала себя усталой и сонной и, как только Марта принесла ей ужин, быстро съела его и с радостью отправилась в постель. Опустив голову на подушку, она пробормотала:

– Пойду в сад до завтрака, поработаю с Диконом, а потом – наверное – схожу навестить Колина.

Была, судя по всему, середина ночи, когда ее разбудили такие жуткие звуки, что она вмиг выпрыгнула из постели. Что это? Что это такое?! Но уже в следующую минуту она поняла. Везде хлопали открывающиеся и закрывающиеся двери, слышались торопливые шаги по коридорам, кто-то плакал и кричал одновременно, ужасно кричал и плакал.