Фрэнсис Бернетт – Таинственный сад (страница 26)

Мэри поведала ему историю о том, как уландал ветер в ночи, как он ее разбудил, как она услышала отдаленные жалобные завывания, взяла свечу и пошла на звук, как этот звук вел ее по темным коридорам и как она в конце концов нашла дверь в тускло освещенную комнату с кроватью под балдахином на резных столбцах, стоящей в углу. Когда она описывала ему маленькое бледное лицо со странными глазами, окаймленными густыми черными ресницами, Дикон качал головой.

– Они у него такие же, как были у его мамы, только у нее, говорят, они всегда смеялись. Потому, говорят, местер Крейвен и не может смотреть на него, когда он не спит, что глаза у него так похожи на глаза его матери, но в то же время совсем другие – очень несчастные.

– Думаешь, он хочет, чтобы Колин умер? – прошептала Мэри.

– Нет, но он хотел бы, чтобы он никогда не родился. Мама говорит, что для ребенка нет ничего хуже этого. Такие нежеланные дети редко растут здоровыми. Местер Крейвен покупает все, что можно купить за деньги, бедному мальчишке, но хотел бы забыть, что он вообще живет на свете. Особенно из-за того, что боится: вот посмотрит он на него в один прекрасный день – и увидит, что он вырос горбуном.

– Колин сам так этого боится, что не хочет сидеть, – подхватила Мэри. – Он сказал: если когда-нибудь почувствует, что у него на спине растет ком, он сойдет с ума и будет кричать, пока из него весь дух не выйдет.

– Эх! Не надо ему вот так лежать и думать о плохом, – сказал Дикон. – Никому еще такие мысли добра не принесли.

Лисенок сидел на траве, прижавшись к ноге Дикона, время от времени он поворачивал голову и смотрел ему в лицо, видимо, в надежде на ласку. Дикон наклонился и нежно погладил его по шейке, потом несколько минут молча о чем-то размышлял. Наконец он поднял голову и окинул взглядом сад.

– Когда мы попали сюда в первый раз, – сказал он, – все вокруг казалось серым. А посмотри теперь! Видишь разницу?

Мэри посмотрела, и у нее даже немного перехватило дыхание.

– Ой! – воскликнула она. – Стена меняется. Как будто на нее наползает зеленый туман. Или как будто на нее накинули зеленую газовую вуаль.

– Вот! – подхватил Дикон. – И она будет становиться все зеленей и зеленей, пока никакой серости не останется. Можешь догадаться, о чем я думаю?

– Наверное, о чем-то хорошем, – горячо откликнулась Мэри. – Уверена, что это связано с Колином.

– Я подумал: если бы его привозили сюда, он бы наблюдал не за тем, растет или не растет горб у него на спине, а за тем, как распускаются бутоны на розовых кустах, и, возможно, стал бы здоровее, – объяснил Дикон. – Интересно, удастся нам когда-нибудь заставить его захотеть побывать здесь и полежать под деревом, хотя бы в своей коляске?

– Я сама себя об этом спрашивала. И думала об этом каждый раз, когда разговаривала с ним, – сказала Мэри. – А как ты считаешь, смог бы он сохранить наш секрет, если бы мы привезли его сюда так, чтобы никто нас не видел? Ты, наверное, мог бы толкать его коляску. Врач сказал, что ему нужен свежий воздух, и, если он пожелает, чтобы мы вывезли его на прогулку, никто не посмеет ему перечить. Он не хочет покидать дом из-за того, что люди глазеют на него, возможно, все будут только рады, если мы повезем его на такую «безлюдную» прогулку. Он может приказать садовникам скрыться, так что никто нас не увидит.

Почесывая спинку Капитана, Дикон глубоко задумался.

– Голову даю на отрез, ему бы это пошло на пользу, – сказал он наконец. – Мы не будем думать, лучше бы он, мол, не родился. Мы будем просто детьми, которые смотрят, как растет сад, и он будет – один из нас. Два мальчика и девочка просто любуются весной. Как пить дать, это будет лучше всяких лекарств, которые прописал доктор.

– Он так долго лежал в своей комнате и так боялся за свою спину, что сделался странным, – сказала Мэри. – Он много всего знает из книг, но не знает совершенно ничего другого. Говорит, что был слишком болен, чтобы замечать что-либо вокруг, ненавидит покидать дом, ненавидит сады и садовников. Но ему понравилось слушать про этот сад, потому что он – секретный. Я не осмелилась рассказать ему много, но он признался, что хотел бы его увидеть.

– Когда-нибудь мы его точно сюда привезем, – заявил Дикон. – Конечно же, я смогу толкать его коляску. Ты заметила, как робин со своей подругой трудились, пока мы здесь сидели? Глянь, как он устроился на веточке и высматривает, куда лучше положить прутик, который принес в клюве.

Дикон издал тихий манящий свист, и робин, не выпуская прутика из клюва, повернул головку и вопросительно посмотрел на него. Дикон заговорил с ним так же, как разговаривал с птичкой Уизерстафф, но в интонации Дикона слышался дружеский совет.

– Куда бы он его ни пристроил, – сказал Дикон, – прутик будет на своем месте. Они знают, как построить гнездо, чтобы отложить в него яйца. Давай, парень, не теряй времени.

– Ой, мне нравится слушать, как ты с ним разговариваешь, – радостно смеясь сказала Мэри. – Бен Уизерстафф ругает его и посмеивается над ним, а он прыгает вокруг него, как будто понимает каждое слово, и я вижу, что ему нравится. Бен Уизерстафф говорит: он такой тщеславный, что предпочел бы, чтобы в него кидали камнями, лишь бы не оставаться незамеченным.

Дикон тоже рассмеялся и продолжил разговор с робином.

– Ты знаешь, что мы тебе худого не сделаем, – сказал он. – Мы сами – почти дикие зверушки. Тоже устраиваем себе гнезда. Только смотри, не наябедничай на нас.

И хотя робин ничего не ответил, поскольку у него был занят клюв, в блестящей росяной темноте его глаза, которым он сверкнул перед тем как унести прутик в свой уголок сада, Мэри прочла: «Я никогда, ни за что не разболтаю никому ваш секрет».

Глава XVI. «Я больше никогда не приду!»

В то утро в саду было очень много дел, Мэри опаздывала к обеду, а потом так спешила вернуться к работе, что чуть совсем не забыла о Колине, вспомнила лишь в последнюю минуту.

– Скажи Колину, что я пока не могу прийти к нему, – попросила она Марту, – очень занята в саду.

Марта посмотрела на нее с испугом.

– Эй, мисс Мэри, если я ему так скажу, его это может разозлить.

Но Мэри не боялась Колина, как другие, и не была склонна к самопожертвованию.

– Я не могу задерживаться, – ответила она, – меня ждет Дикон. – И убежала.

День выдался даже еще более чудесным и плодотворным, чем утро. Дикон принес свою лопату и научил Мэри пользоваться ее собственными инструментами, так что почти все сорняки в саду были выполоты, и большинство роз и деревьев подрезаны и окопаны. К тому времени уже стало ясно: хотя это прелестное одичавшее место не будет таким садом «как положено», оно еще до окончания весны превратится в прекрасный уголок девственной природы.

– Тут, над нашими головами, будут цвести яблони и вишни, – объяснял Дикон, не переставая усердно трудиться. – А там, у стены, – персиковые и сливовые деревья, а вся трава покроется цветочным ковром.

Лисенок и ворон радостно занимались своими делами, а робин и его подруга метались туда-сюда, как маленькие вспышки молнии. Иногда ворон, хлопая своими черными крыльями, улетал в парк и там кружил над деревьями. Каждый раз, вернувшись, он садился неподалеку от Дикона и каркал, как будто докладывал ему о своих приключениях, а Дикон разговаривал с ним так же, как с робином. Один раз, когда Дикон увлекся работой и не ответил ему сразу, Сажа сел ему на плечо и осторожно ущипнул за ухо своим большим клювом. Когда Мэри требовалось немного передохнуть, Дикон тоже усаживался с ней под деревом, а однажды достал из кармана свою дудочку, наиграл несколько странных коротких нот, и тут же на стене появились две белки, которые уселись и стали слушать.

– А ты теперь намного сильнее, чем была, – сказал Дикон, глядя, как ловко копает Мэри. – И на вид меняешься, точно тебе говорю.

Мэри раскраснелась от работы и хорошего настроения.

– Я с каждым днем становлюсь толще и толще, – с воодушевлением ответила она. – Миссис Медлок придется покупать мне одежду большего размера. А Марта говорит, что и волосы у меня сделались гуще и теперь не такие обвислые и вялые.

Когда они расставались, солнце уже начало садиться, посылая темно-золотистые косые лучи под кроны деревьев.

– Завтра снова буду как штык, начну работать еще до рассвета, – сказал Дикон.

– Я тоже, – ответила Мэри.

Она бежала домой так быстро, как только могла. Ей хотелось рассказать Колину о Диконовых лисенке и вóроне и о том, как весна преображает все вокруг. Поэтому было не очень приятно, открыв дверь своей комнаты, увидеть, что Марта ждет ее со страдальческим выражением лица.

– Что случилось? – спросила Мэри. – Что сказал Колин, когда ты передала ему, что я не приду?

– Ох, – вздохнула Марта, – лучше б ты пришла. Он закатил такой скандал, что нам всем пришлось его весь день успокаивать. Глаз с часов не сводил.

Мэри недовольно поджала губы. Она не больше Колина привыкла думать о других и не могла понять, почему какой-то мальчишка с дурным характером считает, что может мешать ей делать то, что ей нравится больше всего. Мэри не испытывала ни малейшей жалости к больным и нервным людям, которые, с ее точки зрения, не понимают, что обязаны сдерживать себя и не должны заставлять других тоже нервничать и чувствовать себя плохо. В Индии, когда у нее болела голова, она делала все возможное, чтобы голова болела и у всех вокруг, ну, или чтобы им каким-то другим образом становилось плохо. И считала при этом, что совершенно права. А вот Колин, по ее мнению, был совершенно неправ.