Фрэнсис Бернетт – Таинственный сад (страница 25)

К тому времени она уже научилась одеваться сама, поэтому через пять минут была готова. Мэри знала о маленькой боковой двери, на которой умела отодвигать засов. Слетев по лестнице в чулках, чтобы громко не топать, она только в холле надела туфли. Сняла цепочку, отодвинула засов, и, когда дверь распахнулась, одним махом перескочила через все ступеньки и оказалась на уже позеленевшей траве; солнце лило на нее свои лучи, сладкие воздушные волны овевали ее, и с каждого куста, каждого дерева доносились щебетание, пение и посвистывание. От неудержимой радости Мэри всплеснула руками и посмотрела в небо, оно было таким голубым, розовым, перламутровым и белым, таким до краев наполненным весенним светом, что ей самой, как дроздам, малиновкам и жаворонкам, захотелось свистеть и петь вслух. По дорожке вдоль живой изгороди она бросилась к тайному саду.

– Все уже стало другим, – шептала она. – Трава зеленее, повсюду проросшие побеги, на деревьях и кустах появляются и раскрываются зеленые почки. Не сомневаюсь, что сегодня придет Дикон.

Продолжительный теплый дождь оказал удивительное воздействие на травянистые бордюры, окаймлявшие дорожку вдоль дальней стены. Из земляных комочков, в которых дремали зимой корешки и луковицы, потянулись ростки, и там и сям между стебельками крокусов виднелись разворачивающиеся желтые и темно-фиолетовые лепестки. Полгода назад госпожа Мэри и не заметила бы, как просыпается природа, теперь же она не пропускала ничего.

Добежав до того места, где под плющом пряталась дверь, она услышала странный громкий звук, испугавший ее. Это было карканье – карканье ворона, доносившееся со стены. Посмотрев вверх, Мэри увидела большую сизо-черную птицу с блестящим оперением, которая смотрела на нее мудрым взглядом. Мэри никогда прежде не видела ворона так близко и немного занервничала, но в следующий момент птица расправила крылья и полетела через сад. Мэри надеялась, что она не собирается оставаться в нем, и, открыв дверь, огляделась с опаской, но, войдя внутрь, поняла, что, видимо, все же собирается, так как ворон сидел на карликовой яблоне. А под яблоней лежал маленький рыжий зверек с пушистым хвостом, и оба они наблюдали за ссутулившейся фигурой с ржаво-рыжими волосами – за Диконом, который усердно трудился, стоя на коленях.

Мэри бросилась к нему.

– О, Дикон! Дикон! – закричала она. – Как ты оказался здесь в такую рань? Как?! Солнце только взошло!

Он встал, смеющийся, сияющий, взъерошенный; его глаза были – как кусочки неба.

– Эге! – сказал он. – Я поднялся раньше него. Как я мог валяться в постели? Весь мир пробудился сегодня утром. Трудится, жужжит, скребется, пищит, строит гнезда, испускает запахи, зовет выйти, вместо того чтобы лежать лежебокой. Когда солнце выплыло на небо, пустошь с ума сошла от радости, а я был уже в вересковой гуще и сам бежал, как сумасшедший, кричал и пел. И прибежал прямо сюда. Не мог же я оставаться в стороне. Тут же сад ждет!

Мэри, задыхалась, прижав ладони к груди, как будто сама пробежала все это расстояние.

– О, Дикон! Дикон, – сказала она. – Я так рада, что едва дышу!

Видя, что Дикон разговаривает с незнакомкой, маленький пышнохвостый зверек встал со своего места под деревом и подошел к ним, а ворон, каркнув один раз, слетел с ветки и мягко опустился Дикону на плечо.

– Это мой лисенок, – сказал Дикон, гладя маленького рыжего зверька по голове. – Его зовут Капитан. А это – Сажа. Сажа перелетел со мной через всю пустошь, а Капитан всю ее пробежал так, будто за ним собаки гнались. Они оба чувствовали то же самое, что и я.

Ни птица, ни зверек, судя по всему, ничуть не боялись Мэри. Когда Дикон начал обходить сад, Сажа продолжал невозмутимо сидеть у него на плече, а Капитан тихо бежал рысцой у его ноги.

– Ты только посмотри! – восклицал Дикон. – Видишь, как тут все распустилось? И тут. И там. А здесь-то – ого! – глянь-ка!

Он плюхнулся на колени, Мэри опустилась рядом. Оказалось, они набрели на целую купу крокусов – фиолетовых, оранжевых и золотистых. Мэри склонилась к ним и стала их целовать.

– Человека так целовать не будешь, – сказала Мэри, подняв голову. – Цветы – они совсем особенные.

Дикон посмотрел на нее озадаченно, но улыбнулся.

– Да что ты! – сказал он. – Я много раз так целовал маму, когда возвращался с пустоши, после того как целый день бродил по ней, а мама стояла на пороге под солнцем и была такой радостной и домашней.

Перебегая из одной части сада в другую, они находили столько чудес, что им приходилось напоминать друг другу о необходимости говорить шепотом или хотя бы потише, чтобы никто не услыхал. Дикон показывал ей набухшие почки на ветвях роз, которые раньше казались мертвыми, и тысячи новых зеленых побегов, пробившихся сквозь плесень. Они приникали своими детскими носами к земле и вбирали в себя ее согретое весной дыхание; копали, выдергивали сорняки и смеялись, стараясь делать это тихо, но иногда не могли сдержать взрывов радостного хохота; волосы Мэри стали такими же взъерошенными, как у Дикона, а щеки почти такими же маково-красными, как у него.

В то утро в таинственном саду сосредоточились для них все радости жизни, а в самой их гуще они нашли чудо, оказавшееся чудеснее всех прочих. Что-то яркой вспышкой переметнулось через стену, стрелой промчалось сквозь кроны деревьев и устремилось к ближайшему густо заросшему углу. Это была красногрудая птичка, что-то державшая в клюве. Дикон замер на месте и предостерегающе положил руку Мэри на плечо, словно они вдруг рассмеялись в церкви.

– Не митусись[8], – прошептал он по-йоркширски. – Да-аж’ не дыши-и. Я как увидел его прошлый раз, так сразу понял, что он пару ищет. Это робин Бена Уизерстаффа. Гнездо строит. Он поселится тут, если мы его не спугнем.

Они медленно и осторожно опустились на траву и застыли неподвижно.

– Нельзя, чтоб он думал, что мы за ним наблюдаем, – едва слышным шепотом сказал Дикон. – Он улетит насовсем, если почует в нас опасность. Потом, когда закончит, станет относиться по-другому. А сейчас он дом устраивает. Он сейчас пугливей, чем обычно, везде видит врагов. И ему некогда летать в гости и сплетничать. Мы должны вести себя так, чтобы он принимал нас за траву, деревья или кусты. А потом, когда он к нам привыкнет, я почирикаю немного, и он поймет, что мы ему не опасны.

Госпожа Мэри, в отличие от Дикона, сомневалась, что знает, как прикинуться травой, деревом или кустом. Но он сказал эту странную фразу так, будто это было самым простым и естественным делом на свете, и она видела, что ему это действительно не составляет никакого труда; она понаблюдала за ним несколько минут, ожидая, что он будет постепенно зеленеть и выпускать ветви и листья. Но он просто сидел удивительно неподвижно и, если говорил, то говорил настолько тихо, что она едва, но все же слышала.

– Это тоже признак весны – строительство гнезд, – сказал он. – Голову даю на отрез, точно так все происходило каждый год, извек. Они по-своему думают и все делают, а человеку лучше не мешаться. Весной – из-за любопытства – друга потерять легче, чем в любое другое время.

– Когда мы о нем разговариваем, я не могу удержаться, чтобы не смотреть на него, – как можно тише прошептала Мэри. – Давай говорить о чем-нибудь другом. Я тебе кое-что хочу сказать.

– Ему тоже больше понравится, если мы будем говорить о чем-нибудь другом, – согласился Дикон. – Что ты хотела мне сказать?

– Ну… ты знаешь про Колина? – прошептала она.

Он повернул голову и внимательно посмотрел на нее.

– А что про него знаешь ты?

– Я его видела. На этой неделе я разговаривала с ним каждый день. Он хочет, чтобы я к нему приходила. Говорит, я заставляю его забывать о том, что он болен и умирает.

Стало видно, что Дикон почувствовал облегчение, напряжение исчезло с его круглого лица.

– Я очень этому рад, – с воодушевлением прошептал он. – Правда очень рад. Мне стало легче. Я знал, что не должен никому говорить про него, а я не люблю что-нибудь скрывать.

– Разве тебе не нравится скрывать этот сад? – спросила Мэри.

– О нем я никогда никому не скажу, – ответил он. – Но я сказал маме. «Матенька, – сказал я, – у меня есть секрет, который я должен сохранить. Только ты знай, что он – не плохой. Не хуже, чем скрывать, где находятся птичьи гнезда. Ты ведь не против, правда?»

Мэри всегда было интересно слушать про их маму.

– И что сказала твоя мама? – спросила она, ничуть не боясь услышать ответ.

Дикон благодушно усмехнулся.

– То, что она сказала, совершенно в ее духе. Она потрепала меня по голове, засмеялась и ответила: «Эх, малыш, ты можешь иметь любые секреты, какие захочешь. Ведь я знаю тебя уже двенадцать лет».

– А как ты узнал про Колина? – спросила Мэри.

– Да все знают про младшего хозяина Крейвена: что есть мальчик, который, наверное, будет бедожник[9], и что старший хозяин Крейвен не любит, чтоб про него болтали. Люди жалеют местера Крейвена, потому что миссус Крейвен была такая красивая молодая леди, и они так любили друг друга. Миссус Медлок, когда идет в Туэйт, всегда заходит к нам и не боится разговаривать с матенькой о чем угодно при нас, детях, потому как знает: мы так воспитаны, что нам можно доверять. А как ты про него узнала? Марта, когда последний раз приходила домой, была прям сама не своя. Сказала, мол, он колобродил, а ты услышала и стала расспрашивать, а она не знала, что говорить.