Фрэнсис Бернетт – Таинственный сад (страница 21)

– Они не желают говорить об этом саде, – сказала Мэри. – Наверное, им было велено не отвечать ни на какие вопросы.

– Я мог бы их заставить, – сказал Колин.

– В самом деле? – Голос у Мэри сорвался от страха. Если он сумеет получить ответы на свои вопросы, кто знает, что может случиться?

– Мне все должны угождать, я же тебе говорил, – напомнил он. – Если я выживу, когда-нибудь это поместье станет принадлежать мне. Все это знают. Я их заставлю мне все рассказать.

Мэри не отдавала себе отчета в том, что сама когда-то была избалованной, но сомнений в том, что избалован этот загадочный мальчик, она не испытывала. Он считал, что весь мир принадлежит ему. Какой он своеобразный и как невозмутимо говорит о смерти.

– Ты допускаешь, что можешь не выжить? – спросила она, отчасти потому, что ей было интересно, отчасти – в надежде, что, переключившись на другую тему, он забудет о саде.

– Скорее всего, так оно и будет, – ответил он так же безразлично, как прежде. – Сколько себя помню, всегда слышал, как об этом говорили. Поначалу они считали, что я слишком мал, чтобы понять, а теперь думают, что я сплю и не слышу. А я слышу. Мой врач – двоюродный брат отца. Он весьма беден, а если я умру – унаследует Мисслтуэйт после его смерти. Думаю, он не будет слишком стараться, чтобы я выжил.

– А ты хочешь жить? – спросила Мэри.

– Нет, – ответил Колин сердито-усталым тоном. – Но я не хочу умирать. Когда мне плохо, я лежу тут, думаю об этом и плачу, плачу…

– Я три раза слышала плач, – призналась Мэри. – Но не знала, кто плачет. Ты из-за этого плакал? – Ей так хотелось, чтобы он забыл о саде.

– Наверное, – ответил он. – Давай поговорим о чем-нибудь другом. О саде. Разве тебе не хочется его увидеть?

– Хочется, – сказала Мэри тихим голосом.

– И мне, – настойчиво продолжил Колин. – Думаю, раньше мне по-настоящему ничего не хотелось увидеть, а этот сад – хочется. Я желаю, чтобы ключ откопали. Я желаю, чтобы дверь отперли. И чтобы меня отвезли туда в моем инвалидном кресле. Сказано же, что мне нужно дышать свежим воздухом, – ну вот. Я заставлю их открыть эту дверь.

Он пришел в сильное возбуждение, и его странные глаза засверкали, как звезды, сделавшись еще больше, чем прежде.

– Им придется исполнить мое желание, – сказал он. – Я заставлю их отвезти меня в сад, и тебе тоже позволю пойти с нами.

Мэри в страхе стиснула ладони. Она все испортила – все! Дикон больше никогда не придет. Она никогда больше не почувствует себя дроздихой в надежно спрятанном гнезде.

– О, не надо! Не надо, не надо этого делать! – выпалила она.

Он уставился на нее так, будто она вдруг сошла с ума.

– Почему? Ты же сама сказала, что хочешь его увидеть.

– Хочу, – согласилась Мэри, почти рыдая, – но, если ты заставишь их открыть дверь и просто отвезти тебя туда, не будет больше никакой тайны.

Он еще ближе склонился к ней и переспросил:

– Тайны? Что ты имеешь в виду? Расскажи.

Мэри заговорила поспешно, слова почти спотыкались друг о друга.

– Понимаешь?.. Понимаешь?.. – задыхаясь, тараторила она. – Если никто, кроме нас, не будет знать… что под разросшимся плющом есть дверь… если она есть… и мы сможем ее найти… и если мы проникнем внутрь вместе и закроем ее за собой… и никто не будет знать, что внутри кто-то есть… и мы назовем его нашим садом и притворимся что… что мы дрозды и это наше гнездо… и если мы будем играть там почти каждый день… копать, сеять семена… и сад оживет…

– А он мертвый? – перебил ее Колин.

– Скоро умрет, если никто не будет за ним ухаживать, – ответила она. – Луковичные выживут, но розы…

Мальчик, взволнованный не меньше нее, снова прервал свою гостью:

– Что такое луковичные? – торопливо вставил он.

– Это нарциссы, лилии, подснежники… Они сейчас уже оживают под землей – выпускают бледно-зеленые ростки, потому что скоро весна.

– Скоро весна? – переспросил он. – А какая она? Когда ты больной и все время проводишь дома, то ничего не видишь.

– Это когда солнце сияет во время дождя и дождь идет при солнечном свете, и под землей все оживает, – объяснила Мэри. – Если сад останется для всех тайной, а мы одни будем в него проникать, мы сможем наблюдать, как все подрастает с каждым днем, и увидим, какие из роз еще живы. Ясно? Неужели ты не понимаешь, насколько будет интересней, если тайна сохранится?

Он откинулся на подушку и некоторое время лежал молча, со странным выражением лица.

– У меня никогда не было тайны, – сказал он наконец, – кроме одной – насчет того, что я не выживу и не стану взрослым.

– Если ты не заставишь их отвезти тебя в сад, – взмолилась Мэри, – возможно… нет, я почти уверена, что смогу выяснить, как в него проникнуть. А потом… раз врач рекомендует вывозить тебя на свежий воздух в твоем кресле и раз ты можешь всегда делать то, что хочешь, возможно… возможно, мы найдем какого-нибудь мальчика, который будет толкать твое кресло, тогда мы сможем гулять сами и всегда будем делать это в таинственном саду.

– Мне… это… нравится, – очень медленно, с мечтательным видом произнес Колин. – Мне это нравится. Ничего не имею против того, чтобы подышать свежим воздухом в таинственном саду.

У Мэри начало восстанавливаться дыхание, и она немного успокоилась, потому что, судя по всему, идея сохранить тайну понравилась Колину. Она почти не сомневалась: расскажи она ему о саде больше, чтобы он мог мысленно представить его себе так же, как представляет она, он полюбит его настолько, что не захочет и мысли допустить о том, чтобы кто-то другой, кроме них, забредал в него.

– Я расскажу тебе, как на мой взгляд он будет выглядеть, когда мы в него войдем, – сказала она. – Он был так долго заперт, что, вероятно, все там разрослось и сплелось в сплошное покрывало.

Он лежал неподвижно и слушал, как она рассказывала о розах, которые, наверное, вскарабкались на деревья, перекинули свои плети с одного дерева на другое и свободно свисают с них, о множестве птиц, которые, наверное, свили там гнезда, потому что это самое защищенное место на свете. А потом она стала рассказывать ему о робине и Бене Уизерстаффе, и о них она могла столько всего поведать, и это было так легко и безопасно, что страх начал постепенно отпускать ее. Робин чрезвычайно понравился Колину, он даже начал улыбаться и сделался почти красивым, а Мэри впервые пришло в голову, что этот мальчик, со своими огромными глазами и тяжелыми локонами, даже более неказист, чем она.

– А я и не знал, что птицы могут быть такими, – сказал он. – Но когда все время заперт в четырех стенах, ничего не видишь. Как ты хорошо рассказываешь. У меня такое впечатление, будто ты уже посещала этот сад.

Мэри не знала, что сказать, поэтому промолчала. Но он, судя по всему, и не ждал от нее ответа, а в следующий момент преподнес ей сюрприз.

– Я тебе кое-что покажу, – сказал он. – Видишь ту розовую шелковую штору, которая висит на стене над каминной полкой?

До этого Мэри ее не замечала, но теперь, обернувшись, увидела. Это была штора из мягкого шелка, закрывавшая что-то, скорее всего, картину.

– Да, – ответила она.

– Там есть шнурок, пойди потяни за него.

Мэри встала, весьма заинтригованная, и нашла шнурок. Когда она потянула за него, шелковая шторка отъехала в сторону на колечках-креплениях, и ее взору открылся портрет улыбающейся девушки. У нее были светлые волосы, высоко подвязанные голубой лентой, и прелестные веселые глаза, точно такие же, как печальные глаза Колина: цвета серого агата и казавшиеся вдвое больше, чем на самом деле, из-за окаймлявших их черных ресниц.

– Это моя мама, – жалобно сказал Колин. – Не понимаю, зачем она умерла. Иногда я ненавижу ее за то, что она это сделала.

– Это странно! – удивилась Мэри.

– Останься она жива, уверен, я бы не болел все время, – проворчал он. – Мне кажется, тогда я тоже остался бы жить. И мой папа не смотрел бы на меня с такой горечью. Думаю, у меня была бы крепкая спина. Задерни штору.

Мэри сделала как он велел и вернулась на скамеечку.

– Она гораздо красивей тебя, – сказала она, – но глаза у нее точно такие, как у тебя – по крайней мере, форма и цвет такие же. А зачем ее закрывают шторкой?

Он неловко поерзал и признался:

– Это я велел. Иногда мне не нравится, что она на меня смотрит. Она все время улыбается, а ведь я больной и несчастный. А кроме того, это моя мама, и я не желаю, чтобы все ее видели.

Несколько минут они молчали, потом Мэри спросила:

– Что сделает миссис Медлок, если узнает, что я здесь была?

– Она сделает то, что я ей скажу, – ответил он. – А я ей скажу, что хочу, чтобы ты приходила и разговаривала со мной каждый день. Я рад, что ты пришла.

– И я рада, – сказала Мэри. – Буду приходить так часто, как только смогу. – Она запнулась. – Мне же надо будет каждый день искать садовую дверь.

– Да, надо, – согласился Колин, – а потом ты будешь мне все рассказывать.

Он снова полежал немного молча, потом опять заговорил:

– Думаю, ты тоже будешь секретом. Я им ничего не скажу, если сами не узнают. Я всегда могу отослать сиделку, сказав, что хочу побыть один. Ты знаешь Марту?

– Да, очень хорошо знаю, – ответила Мэри. – Она мне прислуживает.

Он кивнул в сторону дальнего коридора.

– Она спит сейчас в комнате там, снаружи. Вчера моя сиделка отпросилась с ночевкой к сестре, а в таких случаях она всегда просит Марту присмотреть за мной. Марта скажет тебе, когда прийти.