Фрэнк Лонг – Тварь из бездны времен (страница 41)
Салли могла бы кричать и кричать не смолкая — если бы она была женщиной другого сорта. Увидев своего мужа, упавшего замертво, она могла бы броситься к нему и выплеснуть горе в диком приступе рыданий.
Но если нет горя, то нет и слез…
Она сделала только одно, прежде чем уйти. Она расстегнула воротничок рубашки на мужчине, неподвижно распростершемся на полу, чтобы отыскать маленькую черную родинку, которую на самом деле не ожидала увидеть. Она помнила эту родинку на плече своего мужа — высоко, с левой стороны.
Салли заметила некие детали, заставившие ее усомниться в своей адекватности; ей требовалось увидеть маленькую черную родинку, чтобы успокоиться…
Она заметила некие отличия в волосах, странном изгибе бровей; она увидела подозрительные морщины там, где кожа должна была быть гладкой…
Что–то было неправильно… ужасно, странно неправильно…
Даже руки этого мужчины казались более крупными и волосатыми, чем руки ее мужа. Тем не менее, следовало убедиться…
Отсутствие родинки окончательно ее убедило.
Салли присела рядом с телом, аккуратно поправив воротничок. Затем она встала и вышла из кабинета.
Иногда возвращение домой — это радость, иногда — тяжкое испытание. Сидя в такси, сжимая и разжимая пальцы, Салли понимала: у нее нет плана, который можно назвать планом, нет надежды, которая представлялась лишь тусклым мерцанием посреди огромной пустоши, мрачной и неизведанной.
Но странно, как один–единственный огонек, ярко горевший в окне коттеджа, мог сделать эту пустошь маленькой, мог сократить и уменьшить ее; и в конце концов пустошь стала всего лишь клочком темноты, который мог пересечь любой, кому достанет смелости.
Свет горел в комнате Томми, а из–за двери доносился шепот. Салли услышала шепот, когда прокралась наверх, увидела свет, лучи которого лились в коридор.
На мгновение она остановилась у лестницы, прислушиваясь. В комнате звучали два голоса, там шел разговор.
Салли прокралась по коридору и встала у самой двери; ее сердце неистово билось.
— Теперь она знает, Томми, — послышался низкий голос. — Мы очень близки, твоя мама и я. Теперь она знает, что я отправил ее в офис, чтобы найти моего «двойника». О, это забавный термин, Томми — земной термин, который мы бы вряд ли использовали на Марсе. Но этот термин твоя мама может понять.
Пауза. Затем голос продолжил:
— Понимаешь, сынок, у меня ушло восемь лет, чтобы починить корабль. А за восемь лет мужчина может завянуть и умереть, если у него нет подрастающего сына, с которым в конце можно отправиться в путешествие.
— В путешествие, отец?
— Ты прочитал много хороших земных книг, сынок, написанных специально для мальчиков. «Остров сокровищ», «Робинзон Крузо», «Двадцать тысяч лье под водой». Пустяковые книги! Но в них есть частичка огня, немного сияния нашего мира.
— Нет, отец. Я начал их читать, но выбросил, потому что они мне не понравились.
— Так же, как ты и я должны отбросить все земные вещи, сынок. Я старался быть добрым с твоей матерью, быть хорошим мужем, как земные мужья. Но как я мог чувствовать себя гордым, сильным и безрассудным рядом с ней? Как я мог разделять ее ничтожные радости и горести, чирикать от восторга, как чирикает воробей, прыгая на траве? Может ли орел притвориться воробьем? Может ли гром заглушить голос, когда два белогривых облака сталкиваются в сияющих глубинах ночного неба?
— Ты старался, отец. Ты делал все, что мог.
— Да, сын, я действительно старался. Но если бы я пытался симулировать эмоции, я бы не знал, что твоя мама разглядит за притворством. Она могла бы окончательно от меня отвернуться. А без нее у меня не было бы тебя, сын.
— Итак, что мы будем делать, отец?
— Теперь корабль починен и ожидает нас. Каждый день в течение восьми лет я ходил на холм и работал над кораблем. Он был сильно разрушен, сынок, но теперь мое терпение вознаграждено, и все поврежденные навигационные приборы исправлены.
— Ты никогда не ходил на службу, отец? Вообще никогда?
— Нет, сын. Мой двойник работал за меня. Я внушил твоей матери сильную неприязнь и страх перед этим офисом, чтобы она никогда не столкнулась с двойником. Она могла бы заметить разницу. Но мне нужен был двойник, для безопасности. Твоя мама могла пойти в офис, несмотря на психологический блок.
— Она ушла, отец. Зачем ты послал за ней?
— Чтобы она не устроила сцену, сын. Этого я мог не вынести. Я заставил двойника вызвать ее по телефону, а затем лишил его всей жизненной силы. Она найдет его мертвым. Но теперь это не имеет значения. Когда она вернется, нас не будет.
— Было сложно создать двойника, отец?
— Не для меня, сын. На Марсе у нас много человекоподобных роботов, и все они предназначены для выполнения определенных задач. Некоторые безмерно изобретательны — или так могло показаться землянам.
Пауза. Потом тихий голос сказал:
— Я буду скучать по маме. Она старалась сделать меня счастливым. Она очень старалась.
— Ты должен быть храбрым и сильным, сын. Мы орлы, ты и я. Твоя мама воробей, маленький, серый. Я всегда буду вспоминать о ней с нежностью. Ты же хочешь лететь со мной, или нет?
— Хочу, отец. Еще как!
— Тогда идем, сын. Мы должны поспешить. Твоя мама может вернуться в любую минуту.
Салли неподвижно стояла, слушая голоса — так зритель мог замереть перед экраном телевизора. Зритель может видеть и слышать, но и Салли могла представить бледное, нетерпеливое лицо сына так четко, что ей не требовалось входить в комнату.
Она не могла пошевелиться. И никакая сила на Земле не могла сорвать с ее губ мучительный крик. Горе и шок могут парализовать разум и волю, но воля Салли не была парализована.
Как будто нить ее жизни перерезали, и только один огонек остался гореть. Томми был тем огоньком. Он мог остаться неизменным. Он мог уйти от нее навсегда. Но он всегда был и будет ее сыном.
Дверь комнаты Томми открылась, и Томми с его отцом вышли в коридор. Салли отступила в тень и смотрела, как они быстро идут по коридору к лестнице; их голоса стихли. Она слышала их вдалеке на лестнице, звук их шагов пропал, воцарилась тишина…
Ты увидишь свет, Салли, яркое свечение, заливающее небо. Должно быть, корабль очень красив. Восемь лет он трудился над ним, восстанавливая его, посвящая этому все силы. Он спокойно относился к тебе, Салли, но не к кораблю — кораблю, который унесет его обратно на Марс!
«Как там, на Марсе, — спрашивала она себя. — Мой сын, Томми, станет сильным, гордым путешественником, летающим к отдаленным планетам далеких звезд?»
Нельзя удержать мальчика от приключений. Застаньте его с книгой, и вы увидите тропические моря в его глазах, жемчужный корабль, Гонконг и Вальпараисо, блистающие на рассвете.
Нет силы, которая могла бы сравниться с силой матери, Салли. Терпи, будь сильной…
Салли стояла у окна, когда это произошло. Ослепительная вспышка, начавшаяся у края горизонта и распространившаяся по всему небу. Она осветила коттедж и замерцала над лужайкой, превращая крыши в расплавленное золото, а длинную линию холмов, окружающих город, в позолоту.
Она становилась ярче и ярче, озолотив даже склоненную голову Салли и ее отражение в стекле. Затем внезапно все пропало…
Шалтай–Болтай свалился во сне…
Кеннет Уэйн одевался к обеду, когда услышал стук. Он был громким, настойчивым; звук, казалось, означал следующее: «Нет смысла притворяться, что тебя нет дома, старик! Я слышу, как ты там ходишь!»
Уэйн тяжело вздохнул. У него не было желания обсуждать тонкости психологии с молодым Грэхемом или политональную музыку с длинноволосым доктором Рейделом. Он собирался пообедать с очаровательной девушкой, и хотел быть веселым и полным жизни, чтобы всеми фибрами души ощущать ее красоту.
Уэйн был одним из тех творческих молодых людей, которые привлекают к себе все новое — такими зачастую бывают педиатры. Но вместо детей люди приносили ему свои многообещающие идеи.
Уэйн говорил себе, что раздражаться из–за этого просто глупо. Один вид его смокинга должен был обескуражить разговорчивого посетителя. С гневным пожатием плеч он повернулся и пересек комнату тремя широкими шагами. Потом он широко распахнул дверь.
Мальчик, который стоял на пороге, был незнаком Уэйну. Мальчик? Нет, вряд ли можно назвать его юношей — он отрастил густую бороду, и от него веяло зрелостью. Но Уэйну показалось, что посетителю не больше восемнадцати–девятнадцати лет. Его ясные голубые глаза казались почти детскими, и это удивило Уэйна: такая открытость противоречила всеобщей усталости и цинизму. Уэйну исполнилось всего двадцать семь, но возраст висел на нем тяжким грузом. Взгляд Уэйна был мрачен, на лице появлялись морщины.
— Я Филипп Орбан, — сказал мальчик. — Я убежал. Они мучили меня своими вопросами.
Мальчик Орбан! Уэйн закрыл глаза, а Вселенная содрогнулась. Юный Орбан нес огромную светящуюся металлическую петлю. Прежде чем Уэйн начал протестовать, парень вошел в комнату и положил свою ношу на пол.
— Закрой дверь, — попросил Орбан. — Закрой поплотнее! Если они попытаются войти, скажи им, что меня нет в этой комнате.
Уэйн автоматически закрыл дверь. Когда он повернулся, губы Орбана побелели.
— Почему ты пришел сюда? — спросил Уэйн. — Ты же понимаешь, что я никогда раньше тебя даже не видел?
Малыш Орбан кивнул.
— Я прятался в чулане в пустом доме. Но замерз и проголодался. Мне пришлось уйти оттуда. Меня увидел полицейский, и мне пришлось завернуть сюда. Я никогда раньше не видел тебя, но ты мне нравишься. Скажешь им, что меня здесь нет?