Франсис Карсак – Так скучают в Утопии (страница 24)

Жизнь была суровой и, конечно, опасной. Неосторожного или невезучего подстерегала смерть — от когтей пещерного льва или медведя, от рога раненного бизона или острого копыта северного оленя, от силы скрытных и многочисленных волков. По равнинам бродил большой мамонт. Как правило, племя и он жили в мире, но некоторые старые одинокие самцы не соблюдали перемирие, и порой в вытоптанной степи находили красноватую кашу, в которую превращались попавшиеся им под ноги охотники. Шерстистый носорог, эта глупая и близорукая громадина, легко бросающаяся как на куст, так и на человека, также был опасным спутником. Но гораздо более опасной, чем какое-либо из этих животных, была невидимая смерть, та, что поражает молнией, сжигает огнем, приходящем из чащи, в высохшей летом траве, та, что проникает в горло, грудь или живот, вызывает покраснение кожи, затрудняет дыхание и часто заканчивается удушением. Этой последней смерти кланы людей платили тяжелую дань: лишь немногие из детей доживали до того возраста, когда уже могли считаться мужчинами, лишь немногим из мужчин доводилось увидеть больше тридцати вёсен. А ведь были еще и несчастные случаи, утопления, ссоры, война, когда случайно встречались два племени. Этим объяснялась относительно небольшая, несмотря на отсутствие голода, численность людей, а также тот факт, что каждая женщина, после ее двенадцатой весны, имела столько детей, насколько она была старше двенадцати лет.

Мальчик рос, не зная болезней. Первые свои шаги он сделал очень рано, под навесом укрытия, среди сверкания осколков кремня, брошенных орудий, обглоданных костей и гниющих туш. Зимы сменяли одна другую. Когда он достиг своего пятого года, ему дали имя ребенка, которое он должен был носить до юности: К’варф. Тогда же ему, сообразно возрасту, поручили и первую работу: собирать ветки в непосредственной близости от пещеры, — даже будучи суровым, почти грубым, к детям племя относилось не без нежности. К тому же любого самца, проявившего плохое обращение с ребенком, ждало единодушное порицание женщин вкупе с насмешливым безразличием других охотников. Словом, ранее детство К’варфа было настолько счастливым, насколько оно могло быть таковым в безжалостном мире, детство неандертальца.

Он играл в игры, которые смог бы понять и разделить с ним любой ребенок, каким бы ни был период его рождения. Какая-нибудь деревяшка изображала медведя, и он нападал на нее, нанося удары сучьями, представлявшими копья. Вокруг него племя продолжало свою повседневную жизнь. Зачастую, оставив несколько караульных, охотники уходили утром и возвращались лишь вечером, обычно принося большие куски мяса, с которых еще капала кровь, — детишки радостно ее слизывали. Женщины тогда брали туши, разделывали их кремнёвыми ножами, и вскоре куски красного мяса уже поджаривались на плоских камнях, нагревавшихся на огне в течение всего дня. В течение какого-то времени племя предавалось благостной лености: самцы отдыхали на своих подстилках из мехов или веток или же обменивались короткими слогами, сидя у огня, тогда как женщины выделывали шкуры при помощи скрёбл, болтая до тех пор, пока раздраженный вождь не вынуждал их умолкнуть, бросив в голову первое, что попадалось ему под руку — палку, кость, разбитую для того, чтобы высосать из нее костный мозг, или увесистое каменное орудие. Но бывало и так, что охотники возвращались без дичи, и женщинам и детям приходилось вновь обгрызать те кости, которые когда-то, в веселые дни пиршества, были брошены в сторонку, и на которых еще оставались кусочки почерневшего, затвердевшего мяса.

Развился К’варф быстро. Уже в десять лет, имея короткие и сильные конечности и слегка выдвинутую вперед большую голову, он демонстрировал типичные черты, свойственные его расе. Теперь он принадлежал к той возрастной группе, которая, не будучи взрослой, ни даже юношеской, уже не состояла из детей, и свободного времени у него стало меньше. Он научился обрабатывать кремень, отщеплять с помощью ударника каменный осколок, который затем следовало подретушировать костью, чтобы получились скрёбла, наконечники рогатины, наконечники с черешком[23], которые укрепляли на конце древка копья. Научился он и разводить огонь — либо быстро крутя заостренную палочку из круглого дерева в отверстии, проделанном в мягком и сухом дереве, либо ударяя кремнём об один из тех блестящих желтых камней, которые они находили на в особых местах. Он научился бегать по степи без того, чтобы вывихнуть стопу, угодив ею в нору суслика, или бесшумно, словно тень, по лесу. Он научился пугать дичь своими криками, чтобы выгнать ее на засевших в засаде охотников, отслеживать пути прохода и различать следы различных животных, полезных или опасных, выучил, почти ценой собственной жизни, и старую степную поговорку, в которой говорится: «Один волк — пустяк, два волка — опасность, три волка — смерть». Он был на охоте в тот славный день, когда Инг-Тха, охотник-гигант, убил пантеру, и способствовал ее умерщвлению всеми своими слабыми силами, втыкая рогатину в ее шкуру и удивляясь ее живучести.

Пришла зима, и Инг-Тха научил его запутывать свои следы в снегу: другого племени поблизости не было, но кто мог знать, не появится ли таковое, и плохо скрытый след мог привести врага к укрытию. К’варф стал умнее. Долгими зимними ночами он прислушивался к разговорам мужчин, в кругу которых его теперь принимали, или, скорее, терпели, и получил таким образом необходимое воину и охотнику образование. Определенные слова в определенных обстоятельствах не нравятся Силам, которые скрыты в небе, и которые дерутся порой огненными рогатинами. Гуд однажды забыл про это, и вскоре, когда, попав под летний дождь, он укрылся под пихтой, одна из этих Сил бросила свой дротик и сожгла его. Наконец, он научился самому важному: любой чужак — враг. Вождь, уже старик по тем представлениям — он давно уже не мог сосчитать лета своей жизни, — вспоминал, что в годы его детства с запада пришли захватчики, напавшие на племя. Они походили на племя К’варфа, но были более крупными и менее коренастыми. Один из них был убит и съеден, и, по словам вождя, голова его была не совсем такая, как у Людей (под этим он понимал племя).

Когда К’варфу было двенадцать, произошло серьезное событие: племя сменило места охоты. Дичи становилось все меньше, поредевшие стада в конечном счете начали избегать захода в долину, и теперь приходилось совершать долгие и тяжелые походы. Решение было принято советом, состоящим из вождя и охотников: племени предстояло переместиться в «Двойную» пещеру, находившуюся на востоке, в пяти днях хода. Когда-то, в юные годы вождя, племя там уже жило, и, быть может, именно поэтому это место помнилось ему как особенно приятное, с многочисленными стадами и хорошим, защищенным от ветров кровом, совсем рядом с которым течет вода. Но прежде нужно было удостовериться в том, что эта пещера пуста, что ее не занимает какая-то другая группа. Тарн и Х’релик были отправлены в разведку и, в глубине души, К’варф им позавидовал.

Они вернулись целыми и невредимыми, и в одно погожее сухое утро, когда бледно-голубое небо обещало солнечный день, племя тронулось в путь. Во главе шли разведчики, затем — основная часть племени, с женщинами и детьми в центре, наконец, в арьергарде, — несколько молодых воинов. Когда они спустились по склону, К’варф не обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на грот, в котором он вырос, и куда, уже с этого самого вечера, придут гиены — грызть кости и оставлять свои экскременты[24] среди осколков кремня и оставленных орудий. Быть может, позднее, когда бы он и сам, в свою очередь, стал вождем, он бы пожалел об этом, и возвратил племя на место прежней стоянки...

Переход прошел без происшествий. На ночь они располагались лагерем на каком-нибудь жалком выступе, где сбивались в кучку и, на случай нападения волков, подготавливали, но не разжигали костер: не следовало кричать на всю степь, что они здесь. Каждую ночь сменялись караульные, но, за исключением жуткого смеха гиен где-то вдали, ничто не нарушало их отдых. Они спали глубоким сном, на голой скале или на горстках веток, поспешно собранных в сумерках. Дни шли один за другим. Они покинули долину, вскарабкались на плато, спустились к другой реке. И вот там-то, идеально расположенная на вершине склона, находилась Двойная пещера. Хотя несколькими днями ранее разведчики обнаружили ее пустой, племя долго всматривалось издали в темные входы. Никаких признаков жизни. С закатом солнца, когда косые лучи уже окрашивали скалу в желтый цвет, он вошли в свое новое жилище.

Прежде чем начать обустраиваться в пещере, вождь внимательно ее обследовал. Он помнил небольшой темный проход, соединявший два входа, под холмом. Пройдя по этому проходу с факелом в руке, он вернулся довольный и, отложив наутро более глубокую разведку местности, распорядился разбивать лагерь.

Почва была неровной, особенно у входа, заваленной осколками известковой породы. Они ограничились тем, что убрали самые большие камни, выкатив их из грота, и, при свете огня, наскоро выровняли площадку. На следующий день в любом случае нужно будет принести ветки и сухой травы для устройства подстилок. Передвинув чуть более крупный, чем другие, осколок скалы, они обнаружили черные следы золы. Вождь осмотрел их: они оказались старыми, так что беспокоиться было не о чем. И однако же среди угольев обнаружился необычный набор орудий труда: кремнёвые орудия в форме сердца, оббитые с двух сторон, отщепы, острый край которых был затуплен крутой ретушью, словно для того, чтобы можно было брать их пальцами и не порезаться.