Франческа Рис – Наблюдатель (страница 52)
– Ну вот и отлично, – объявил Лал; с губы у него свисала незажженная самокрутка. – Последний оттяг – и назад, в Лондон, а
Он снова подхватил мою уступчивую лодыжку.
– Прекрати, Лал! Я к ней привязалась – давайте не будем о расставании!
Я допила последние терпкие капли Suze на донышке стакана. С самого детства я, как ходячий секундомер, неукоснительно отмечала годовщины событий и прочие знаменательные моменты. Но неуклонно приближающийся конец этого лета стал той временной вехой, которую я с нехарактерным для себя упорством не желала принимать. Возвращение в Париж означало, что мне снова придется мыть посуду и спрашивать у посетителей, не желают ли они заказать безглютеновую версию блюда. Снова меня ждали тягучие, неблагодарные часы
Я вдруг поняла, что, когда мы все разъедемся кто куда из Сен-Люка, мне придется разорвать свои договоренности с Майклом. Вспомнилось то утро, когда приехал Джулиан, и пальцы Майкла, скользнувшие по шву моего платья, и чувство отвращения и возмущения – такое сильное, что даже при мысли о нем на глазах выступали слезы от злости. И вместе с тем – нездоровое возбуждение. Совсем как в юности, когда во время просмотра «Дневной красавицы» я вдруг почувствовала, что меня возбуждает самый омерзительный клиент героини Катрин Денёв. От этой парадоксальной смеси желания и гадливости по всему телу расползлись мурашки ненависти к себе. Я чувствовала себя жертвой собственной социальной мимикрии. И все же – я уже не была подростком и знала, что пропасть между воображаемым и реальным слишком велика и рисковать не стоит.
Откинувшись на спинку стула, Ларри прижал большой палец к подъему моей стопы. Краем глаза я увидела, что он не смотрит ни на меня, ни на кого-то еще, а всецело погружен в себя. Уж он-то вряд ли задумывается о собственных желаниях и мотивах, подумала я – и выдернула ногу из его рук.
– Пойдем на пляж, – прошептал он мне на ухо, касаясь нижней губой щеки и ловя мою руку, – настоящая атака на голос разума. Кларисса и Том разошлись по своим комнатам, и теперь мы одни сидели на каменной ступеньке у входной двери, которой «никто никогда не пользовался». Небо было усыпано яркими молочно-белыми огоньками звезд, лунный свет озарял его лицо. На мгновение повисло тяжелое молчание – только шум прибоя вдалеке да дуновение освежающего ночного бриза, пахнущего росой.
– Нет, – вздохнула я. – Устала, пойду спать.
– Ладно тебе! Конец лета, давай поплаваем.
Он убрал выбившуюся прядь мне за ухо. Почему мужчины вечно это делают? Это что, такой способ выразить нежность или этому они научились у киношных героев, повторяющих этот жест всякий раз, как лицо их возлюбленных попадает в объектив камеры? Как часто в те волнующие секунды, когда мужчина собирался меня поцеловать, я вдруг ловила себя на мысли, что наблюдаю за происходящим как бы со стороны; я ясно представляла себе, как выглядят мои глаза (ясные и лучистые – во всяком случае хотелось бы, или как по переносице скользят тени, или восходящую линию подбородка (умиротворяющую и зовущую). Что бы мне такого сделать со своим лицом, чтобы выглядеть как Настасья Кински или Хелена Кристенсен?
Сказать по правде, ощущения от поцелуя Ларри были совершенно не похожи на то, что я испытывала с Жеромом. Не было того нереального чувства – как будто я не осознаю собственных действий, а мое тело само знает, что делать. Взгляд его не затуманивался, когда он смотрел на меня; хотя по большей части он и вовсе на меня не смотрел. Может, оттого я так сильно его желала? Я убедила себя в том, что промелькнувшая меж нами искра никак не связана с моей внешностью, – просто мы с Ларри говорили на одном языке, а значит, он знал настоящую меня.
Общаясь и взаимодействуя с миром посредством своего второго языка, я нередко становилась как будто более уязвимой. Я много думала об этом. В определенном смысле без брони родного языка отношения казались мне более честными и непосредственными. Абстрагируясь от того веса, каким обладало каждое слово, не имея возможности обратиться к английскому с его тенденцией к двойственности, я становилась непривычно открытой и искренней. С другой стороны, в глубинах моей самооценки навечно застряла заноза в виде легкомысленного ответа подруге, которая еще в университете спросила меня, почему я вечно встречаюсь с французами (сказала, что просто не нравлюсь англичанам). Ларри же смеялся над моими шутками, понимал намеки и аллюзии, говорил, что со мной весело. Но раз со мной так весело, почему же он меня не хочет? Нарциссу во мне просто необходимо было подтверждение, что я могу быть желанной для такого, как Лоуренс.
– Мне казалось, ты этого не хочешь? – вполголоса проговорила я.
– Я сказал: не думаю, что нам стоит это делать.
Он обнял меня за талию и притянул к себе. Я почувствовала, как помимо воли выгнулась спина, – и он улыбнулся моей податливости. Лишь когда он прикрыл веки – и наши лица оказались так близко, что я чувствовала запах Suze в его дыхании, – я услышала их голоса, доносящиеся из сосновой рощи. Они шли домой.
– Боже, признаю: когда я впервые увидела ее на станции, то чуть в штаны не наделала…
Наши глаза одновременно широко раскрылись, а у Ларри на лице появилось совершенно непривычное выражение. Голос, вне всякого сомнения, принадлежал Дженни.
– А каково мне, представь! – отозвался Джулиан. – Мало мне шока в 20 баллов по Рихтеру при виде вас двоих – впервые за столько лет, – так еще вдруг она, чертова Астрид в купальнике! Слава богу, у меня нет проблем с холестерином – иначе я бы прямо там хлопнулся в обморок.
– Господи, – вздохнула Дженни. – Знаешь, когда она только приехала, мне было так жутко… Потому я тебе и написала – хотела, чтобы ты убедил меня, что…
– Убедил? Да ну тебя, Джен. Что вообще он творит? Я на днях спросил у Лии на пляже, что за работу он ей поручил, – он насмешливо выделил слово «работа». – Переписка, вычитка – это еще ладно… Но обработка дневников? Нет, серьезно?
Повисло тяжелое молчание. Я чувствовала, как Ларри сверлит меня взглядом, но сама упрямо не поднимала глаз.
– Боже ты мой, – прошептала опять Дженни; потом – судя по скрипу скамейки – села. – Дай закурить, а?
– Я не прихватил с собой пачку, как-то не подумал, что понадобится.
Снова молчание.
– Жуть, правда? Я, конечно, сто лет не видел Астрид – но ведь на самом деле невозможно забыть человека, правда?
– Невозможно.
– Не знаю, в чем тут дело: в манерах, в том, как они себя держат, что-то в этом роде. Ну не могут же они быть так похожи…
– Дженни, – тихо прервал ее Джулиан, – да они как две капли воды.
Руки Лоуренса безвольно упали, и теперь он пристально на меня уставился. Я почувствовала, как все тело сковало беспричинным стыдом.
– Но ведь это же безумие? Ну то есть бывает, что люди похожи друг на друга, но Лия и Астрид… как будто увидел привидение. Все так и ожило в памяти. Каким был Мик, когда вернулся в Лондон. И как мы не знали… и так и не узнали… О боже, чувствую себя старой глупой коровой, совсем расклеилась…
Мы услышали, как Дженни громко высморкалась, и я представила их обоих на сырой скамейке под деревьями и как Джулиан протягивает ей платок. Ларри теперь вообще на меня не смотрел. Я невольно подумала о том, как ему, должно быть, противно от только что услышанного. Страницы моей жизни словно начали сворачиваться – становясь все меньше, меньше, меньше – пока я не задохнулась в крошечном, плотном листке бумаги, в то время как вокруг наслаивались обрывки фраз из дневников Майкла, образуя непроницаемо-плотные сугробы слов, отрезая меня от реальности, лишая воздуха.
Я изо всех сил зажмурилась, прижавшись к шершавой стене, чтобы успокоиться.
– Не знаю, Джулс. Он как будто вбил себе в голову, что она послана ему во искупление. Или – что она может его исцелить или вроде того.
– О, Джен, вряд ли его вообще посещают столь благородные мысли.
Тут Лоуренс посмотрел на меня, сглотнул, улыбнулся и в довершение горько покачал головой. Неужели он решил, что я замешана во всем этом?
– Что между вами произошло, Джулиан? Я знаю, вы встречались. Он ездил в Калифорнию. Но понятия не имею, что там было.
– Неужели ты никогда не задумывалась, – произнес он наконец, – с какой стати она согласилась поехать с ним в Афины?
– Потому что они любили друг друга, – голос Дженни был твердым, тихим, почти что детским.
Джулиан пренебрежительно фыркнул.
– Дженни!
– Тебя там не было – ты понятия не имеешь, каково это было, собирать все по кусочкам.
– Поверь, я знаю больше, чем тебе кажется.
– Это ты о чем?
С секунду оба молчали; потом Джулиан заговорил, спокойно и размеренно, и его слова прорезали ночной воздух:
– У Астрид вся жизнь была впереди. У нее появился агент, она собиралась вот-вот уйти из кафе, у нее все складывалось… Так что это полнейшая бессмыслица, Дженни. Просто поразмысли трезво.