Франческа Рис – Наблюдатель (страница 53)

Впервые за несколько недель я почувствовала холодное касание ночного воздуха. Жужжание сверчков почти что оглушало, я едва осознавала присутствие Лоуренса, чья ладонь потянулась к моей щеке.

– Лия…

Я оттолкнула его руку.

– Ты ведь знаешь, что он тебе что-то не договаривает, Дженни.

– Лия.

Я не дала ему закончить. Нужно было поскорее убраться отсюда – подальше от этого разговора, от всего сказанного и несказанного – о Майкле, обо мне, обо всем этом идиотском, полном загадок и тайн, лете.

Проснувшись на другое утро, я сразу же достала ноутбук (хотя было неприлично рано, но мне не спалось) и принялась проверять почту Майкла. Лишь бы чем-нибудь себя занять, думала я, – на многое, впрочем, не рассчитывая, разве что там окажется письмо от редактора, торопившего со сдачей книги. Я поставила чайник и уселась работать за кухонный стол. Ступнями я ощущала остывшую за ночь плитку; еще пара часов одиночества, потом начнут просыпаться и остальные. Пока же тишину нарушал лишь громкий стрекот цикад. Ни дуновения ветерка, ни шелеста листьев.

У него было два аккаунта: к одному – рабочему, «публичному» – я имела полный доступ и должна была пересылать заслуживающие внимания письма оттуда на его AOL-ящик (даже почтовый сервер был под стать личному бренду мастодонта). Соединение мучительно тормозило. Судя по крошечной циферке в скобочках в верхнем углу вкладки, там ждали три непрочитанных письма – но грузились они целую вечность. Затем вдруг все разом появились. Первым был вполне ожидаемый пинок от Дигби из LRB. Второе послание – от его агента с расплывчатым заголовком «Проверка связи». А вот третье было отправлено в одиннадцать минут четвертого утра с неизвестного адреса. Я навела на него курсор, и браузер тут же предложил «добавить в контакты». На экране пульсировали буквы: j. f.gresford. Собравшись с духом, я открыла письмо.

«Мик,

со стороны, наверное, не скажешь, но на самом деле мне порядком надоела эта затянувшаяся пытка (хотя Анна явно испытывает удовольствие – похоже, приятель, у тебя наконец-то появился партнер, не уступающий тебе в коварстве). Так что как хороший гость я решил поделиться с тобой фотографией, которая стала для нее столь убедительным доводом ответить на мои попытки начать общение. Тебе, кажется, не терпелось ее увидеть.

Дж.»

Прокрутив страницу вниз, я сначала рассмотрела лишь черно-белые абстрактные пятна – округлые щеки, бескрайние песчаные дюны, полощущееся на ветру постельное белье. Но потом щелкнула по картинке дважды, дождалась, пока откроется новое окно, и, когда оно наконец загрузилось и масштабировалось до размера, позволяющего рассмотреть изображение, почувствовала, как от осознания увиденного перехватило дыхание.

31

Майкл

В Лондоне я никогда не просыпался раньше Астрид, но здесь в самом воздухе, в солнечном свете – и, может быть, в летнем зное – было что-то такое, отчего я почти всегда вставал с рассветом. Она спала, сбросив со своего золотисто-загорелого тела тонкую простыню (одной из самых приятных особенностей этого нового, заморского образа жизни, который мы вели вот уже месяц, мне представлялись простыни: долой удушающие пуховые одеяла – даже покрывала на кровати здесь были из хлопка и не толще бумажного листа). На цыпочках я прокрадывался на кухню, ставил кофейник и наслаждался богатым горьковатым ароматом. И по сей день сваренный на плите кофе – густой, плотный, хранящий в себе древнюю историю, совсем не похожий на бледный, водянистый Nescafé – напоминает мне об Афинах.

Если аромат кофе не пробуждал ее, я, взяв свою чашку, выбирался на крохотный балкончик, под сенью фиговых деревьев, спасавших нас от слепящих утренних лучей. Мы жили в обшарпанной квартирке в Гази с видом на газопровод, черным скелетом возвышавшийся на горизонте, – и обожали ее. Она располагалась на первом этаже, с душем в коридоре и окнами во двор, и оттого (ну и еще благодаря страсти прежнего жильца к густой растительности) в доме было мало света – но свет этот был чистейшим, классической греческой палитры. Словно пропущенный сквозь густые хвойные кроны или волны древнего моря, этот зеленоватый свет окутывал все Афины. Нам он доставался как бы фрагментами, играл в прятки с тенями, вспыхивал пятнами цвета – на потертом терракотовом полу, на мутно-розовых стенах и блестящей голубой плитке вокруг газовой плиты, под левой коленкой Астрид.

Я сел на изящный стул из кованого железа и закурил. Наступил август, и город понемногу пустел; через пару дней из Лондона приедет Джулиан, и мы присоединимся к ежегодному сборищу многочисленной кикладской диаспоры, отправившись на лодке в дом его матери на Сиросе. Мы планировали этот вояж несколько недель, но теперь мне совершенно не хотелось ехать. Мне нравился неспешный ритм здешней жизни, нравилось смотреть, как кружатся в солнечном свете пылинки на безлюдных улицах. Те, кто оставался, чувствовали себя едва ли не отщепенцами, объединенными общей оторванностью от основной части общества. Мусорщики, вдовцы, холостяки, трудяги с понедельника по пятницу. Посетителями таверны, где мы стали завсегдатаями, были такие же иностранцы, как мы, иммигранты, запойные пьяницы, бузукисты[178], зарабатывавшие игрой для туристов на паромах, что отправлялись из Пирея, а по вечерам музицирующие для нас бесплатно.

По субботам мы, бывало, ездили на Эгину. Астрид никогда прежде не путешествовала морем, и мы забирались на верхнюю палубу и подолгу любовались бескрайними синими волнами Саронического залива с редкими вкраплениями каменистых зеленых островков и тянущимся за нами белым пенистым шлейфом. В пути нас неизменно сопровождали чайки, парившие высоко в небе; в полете они были куда менее агрессивными, чем на земле. Словно идеально обтекаемые небесные суденышки, плыли они над нами. Когда на борту никого больше не было, она пела мне, по памяти воспроизводя подслушанные в баре греческие песни, – ее красивый, с хрипотцой, голос выводил бессмысленную тарабарщину из звуков и слогов.

Из маленького порта мы перебирались на пляж и там плавали, флиртовали друг с другом, загорали и уплетали домашнюю тарамасалату[179] и жаренного на углях кальмара в одной из ближайших деревушек, на террасе, утопающей в пышных красных геранях. По сравнению с тщедушными растеньицами, что выращивала моя мама в домашней оранжерее (предмет роскоши и гордости в ее скучной, замкнутой жизни), эти цветы были словно пришельцы с Марса. Уже затемно мы возвращались в Пирей. Субботними вечерами там было особенно многолюдно и шумно. После дневного жара и зноя прохладный морской бриз освежал и очищал, а в августовской электричке из Пирея мы чувствовали себя как на борту «Марии Целесты»[180].

Сама мысль о приезде Джулиана – шумного, хамовато-крикливого – была мне неприятна. Мне нравилось, что Астрид – и Греция – принадлежали только мне. Впрочем, нельзя сказать, что Астрид полностью мне принадлежала, – я и представить себе не мог, что она отдастся переезду с такой страстью и рвением. Я уже говорил о ее способности источать и дарить тепло; что ж, по всей видимости, языковой барьер этому качеству не мешал.

Так вот, по утрам свет, пробивавшийся сквозь листву фиговых деревьев, рисовал причудливые узоры на изгибах ее тела, черты лица смягчены истомой. Иногда я прижимал ладони к ложбинке под ее ключицей, чтобы эфемерное стало осязаемым, чтобы ухватиться за надежную материальность ее тела. Чтобы наши взгляды сцепились, как две половинки пряжки ремня безопасности. Ах, какое это блаженство, когда на тебя так смотрят – и на твой взгляд отвечают взаимностью. Осыпать ее плечи поцелуями, и скулы, и веки. О да! Когда она открывала глаза, они светились – и мои, наверное, тоже.

Вот только эти озаренные утренними лучами часы неизбежно уходили, и она вместе с ними. Внезапно становясь вполне земной и практичной, она выпивала кофе, накидывала легкое хлопковое платье (расшитое по подолу ярко-синими анемонами – стайки рыбешек, устремленных к солнцу), перебрасывала сумку через плечо и скрывалась в тенистой пустоте здания – прохладном, темном лестничном пролете, где воздух был влажным и чистым, а акустика – как в церкви.

– Ты куда?

– Ты сейчас будешь писать, – с покровительственной прагматичностью отвечала она, – а я – пойду погуляю.

И эхо ее сандалий гулко шлепало по ступенькам.

В первую неделю я никак не мог понять, чем она заполняла эти паузы – с того момента, как наши тела отделялись друг от друга, и до тех пор, пока город не накрывал полуденный зной, – но то, что она так легко акклиматизировалась, совершенно меня не удивляло. Астрид от природы была наделена поразительным умением радоваться жизни. Мы прибыли в Афины недели через две после того, как нога Нила Армстронга ступила на поверхность Луны – это событие мы наблюдали в Лондоне, вместе с Дженни и Джулианом, в его квартире. Он сворачивал самокрутки и сам их курил, потому что я хотел сохранить ясность мыслей. На мгновение я отвел глаза от экрана телевизора, сияющего в полумраке молочным светом – под плавные, обволакивающие звуки Moonhead Pink Floyd, – и мой взгляд упал на ее бледное лицо. Это выражение всепоглощающего, почти что религиозного восторга было так трогательно, что мне захотелось запечатлеть его в памяти во всех деталях, как на картинах старых мастеров. Спустя несколько недель я вновь увидел его – на этот раз в чистом утреннем свете, когда она впервые смотрела на Средиземное море. Тогда меня совершенно не занимала мысль о том, что она делает в эти ранние часы, таившие столько возможностей; и, несмотря на раздражение (в котором я ни за что себе не признался бы, все это показалось мне вполне закономерным, когда до меня стала мало-помалу доходить суть происходящего.