Франческа Рис – Наблюдатель (страница 54)
–
– А,
Старик глянул на нее с искренней теплотой, отпустил веселую ремарку (мне показавшуюся лишь набором согласных и гримас), бросил в мою сторону короткий, но откровенно оценивающий взгляд и снова скрылся в баре.
– Это он с тобой разговаривал? – недоверчиво спросил я.
– Ага, – кивнула она, неумело отделяя пухлую тушку сардины от жесткого веера ее хвоста.
– Как это он тебя назвал?
– А, меня тут все так называют, – беззаботно отозвалась она – и вновь вернулась к своему важному занятию.
– А как ты с ним познакомилась? – не унимался я, про себя клокоча от возмущения.
– Сама не знаю, – пожала она плечами. – Просто периодически пересекаемся с ним по утрам, когда я прихожу сюда пить кофе.
– Хм… И о чем же вы беседуете?
Она рассмеялась, проглотила то, что жевала, и весело ответила:
– Да не так уж мы много и беседуем. Хотя уже выработали довольно красноречивый язык жестов.
Тут я заметил, что Панос и сотоварищи тепло улыбаются нам из-за стойки. Когда взгляды наши встретились, старики воодушевленно подняли вверх большие пальцы, и я услышал, как один из них отчетливо произнес уже знакомое мне слово, означавшее
Несколькими днями позже, отправившись вместе с ней на рынок, я был потрясен лавиной воодушевленных приветствий: маленькие дети в дверях нашего дома; грузные горгоны с навечно застывшей на лице гримасой, которые в обычных обстоятельствах не соизволят и плюнуть в сторону молодежи, и, кажется, вся торгующая братия. Продавец (эдакий Адонис в интерпретации Д. Г. Лоуренса; режиссер мюзик-холла или автор пошлого викторианского романа непременно вывел бы его в амплуа «отъявленного мерзавца») сально подмигнул ей, добавляя щедрую лишнюю ложку розовато-лиловых оливок в протянутую ею банку из-под варенья.
–
–
Отправив оливку в рот, она широко ему улыбнулась.
– Приятель Паноса, – объяснила она, махнув ему рукой.
– Ну да, конечно.
По всему выходило, что, невзирая на известную ограниченность в средствах коммуникации, уже через неделю Астрид умудрилась войти в их сообщество; разумеется, она не стала одной из них, а была скорее на положении некой забавной диковинки, вызывающей умиление зверушки. Полагаю, будь мы в Англии, меня ждало бы обострение хронической мизантропии. Там это ее неразборчивое пушистохвостое дружелюбие ко всем и каждому несколько раздражало; здесь же, под другим солнцем, близость к ней была как близость к Дженни в первые семестры в Оксфорде – пропуск в большую жизнь.
Мы двинулись через пульсирующий жизнью рынок. Лазурно-черные мухи, вьющиеся над чанами с фосфоресцирующим сыром и тонущие в мутной жидкости; медовые соты; старушки в носках и сандалиях, вышивающие по белому хлопку; душистые пучки орегано, тимьяна и розмарина; терракотовые миски с йогуртом – главное мое открытие в новой жизни – и стопки раскрашенных икон, таких же смелых, насыщенных цветов, как на полотнах Матисса. Древние старики, давным-давно бежавшие из Смирны, спасались от утренней жары. Я старался не отставать от легконогой Астрид, ловко следующей по своему маршруту, и наконец, ошеломленный и перевозбужденный, присел рядом с ней на хлипкий плетеный стул в кафе.
– Привет, Кристина!
Снова это имя – похоже, ее тут действительно все так называли, но на этот раз приветствие было произнесено по-английски, хоть и с резким, но благозвучным греческим акцентом.
– Димитрис! – закричала она, неуклюже вставая, чтобы его чмокнуть. – Посиди с нами – ты занят? Это Майкл, мой парень.
Он протянул руку – крупную, элегантную, тыльная сторона которой была покрыта теми же угольно-черными волосами, что и его лицо.
– Очень приятно, – проговорил он, придвигая стул из-за соседнего столика. – Наслышан, наслышан.
«Как странно, – подумал я, – а я вот о нем ничегошеньки не знаю».
Изобразив на лице добродушное любопытство, спросил, как они познакомились.
– Я гитарист, – смущенно пояснил он. – Кристина услышала, как мы с друзьями играем в таверне, и на этой неделе пару раз выступила вместе с нами. Мы пытаемся учить ее греческим песням, ну и об американских не забываем.
Я слышал, как она поет, – обрывки нот по утрам, мелодии без слов в предзакатные часы. Только я полагал, что эти незнакомые мотивы она подобрала в баре, куда мы захаживали вечерами.
– Почему вы репетируете утром? – спросил я, стараясь не произвести впечатления, будто бы выискиваю прорехи в их легенде. Он недоверчиво посмотрел на меня и тихо ответил – так, будто бы ответ был совершенно очевидным:
– Из-за «Асфалии». По вечерам репетировать опасно.
– Ах да, – пробормотал я, чувствуя себя идиотом: как это я забыл о политической полиции? Шло второе лето «режима полковников», и большинство афинян жили скромно и незаметно под зловещим оком «Асфалии» и военной полиции. Существование диктатуры не вписывалось в мою картину мира, и в то воскресное утро я еще не осознавал, насколько сильно во всем этом увязли Димитрис и его друзья. Мы непринужденно обменялись любезностями; мне тогда и в голову не пришло, что для такого человека, как он (владеющего несколькими языками, образованного – он изучал математику в университете), довольно странно проводить лето в Гази, а не на каком-нибудь райском острове.
В тот же вечер мы ужинали вместе с ним и его друзьями – реки сладкого белого вина, пикантный цацики, сливочная фава, горы свинины на гриле, салат с фетой, заправленный оливковым маслом и соком лимона. Казалось, все они отчаянно торопятся жить. Это читалось даже в их позах и жестах: крепко сжатые пальцами сигареты, скрещенные ноги или подтянутые к выступающему подбородку колени, вскинутые руки; перед каждой фразой они подавались в кресле вперед, словно выталкивая ее и запуская, как ракету. Я же жил так же, как и всегда, – в убаюкивающих объятиях апатии.
Ночной Акрополь: белый, несокрушимый, суровый и сдержанный. Аппликация поверх фиолетового ночного неба. Тоненькие сосновые иголки и крохотные белые домики Анафиотики. Кошки с янтарными глазами. В августе там ни души. Я пришел совершенно один, едва только на землю опустились сумерки. В Афинах – во всяком случае тогда, я не был там уже несколько десятков лет – еще можно было увидеть скопления далеких звезд, созвездия с греческими именами. Я сидел и курил, находя особое утешение в этом ощущении самого себя песчинкой во Вселенной.
32
Лия
Они не ошиблись: она и в самом деле была похожа на меня – но только до определенной степени. Вне всякого сомнения, тот же типаж, а когда не очень хорошо знаешь человека, немудрено несколько преувеличить сходство. Безусловно, оно было достаточно велико, чтобы я сразу поняла: это Астрид – но я бы никогда не назвала ее своим двойником, что бы они там ни говорили. Мы походили друг на друга примерно как молодой Майкл (на фото он стоял рядом и смеялся, приобнимая ее и опершись другой рукой о письменный стол) и Ларри или как хорошо подобранный актер в голливудском байопике – и его герой, когда в первую секунду ты вздрагиваешь, уловив несомненное подобие, но потом замечаешь, что и нос немного не такой, и глаза не того цвета. На самом же деле куда больше нашего сходства меня поразила совсем другая деталь; и вообще, вовсе не ее лицо в первую очередь притягивало внимание.
После первоначального, инстинктивного шока я закрыла фото. Встала, заварила себе чаю (испытывая легкую панику от одной мысли о том, что этот снимок теперь существует на моем ноутбуке). Потом села на пол, положив подбородок на колени, и попыталась осмыслить новую информацию. Что ж, теперь по крайней мере ситуация хоть немного прояснилась. Конечно, полной уверенности пока не было, и все же я была почти убеждена, что фотография сделана в Греции, – об этом можно было судить и по их одежде, и по залитому солнцем пейзажу за окном на заднем плане. То бескрайнее море уж точно было где-то далеко от Фрит-стрит.
Выпив почти половину чашки, я вдруг почувствовала, что зародившаяся во мне тревога трансформируется во что-то совершенно иное. Рассвет потихоньку уступал место утру, но в доме еще царила тишина. Настроение мое мало-помалу улучшалось, и с чувством мстительности, какого я не испытывала вот уже несколько недель, я вернулась за письменный стол и заставила себя снова взглянуть на фотографию. Не дожидаясь, пока вновь похолодеют ноги, я переслала письмо самой себе и – ощущая легкое покалывание в пальцах – удалила его с аккаунта Майкла так, что не осталось ни следа. И захлопнула ноутбук. По дороге на пляж голова у меня слегка кружилась от собственной дерзости.
Майкл зажег сигарету. После возвращения Джулиана он стал курить в открытую – прямо в доме, на глазах у Анны, прикуривая следующую сигарету от предыдущей, стреляя их у Ларри – и откровенно наслаждаясь. Он придвинул свой ящик из-под вина ближе к моему, чтобы я чувствовала выдыхаемый им дым, как в поцелуе любовника. Смачно затянулся и сбросил пепел прямо на пол.
– Вы, наверное, хотите знать, к чему все это было, – проговорил он, обращаясь как будто к стопке желтоватых газет слева от моей ноги. Я больше не боялась ни его, ни тех чувств, что он во мне пробуждал. Впервые за все это время я осознавала, что мяч на моей стороне поля.