Франческа Рис – Наблюдатель (страница 51)
Джулиан держал в одной руке пластиковый бокал, в другой – айфон.
– Боже мой, Дженни, ты посмотри на них! Невероятно! Ну-ка, ребятки, улыбочку – сейчас вылетит птичка!
Рука Ларри на ее талии. Она визжит оттого, что он пытается затащить ее в лазурные волны. Это мой сын, говорю я себе. Это мой сын. Сейчас 2016 год. Это мой сын. Она выныривает из воды, отплевывается, толкает его в грудь; он слегка теряет равновесие…
– У-у-у, Лалу больше не наливать, – хихикает моя дочь (смех у нее точь-в-точь как у ее матери).
Я спотыкаюсь, позволяю земному притяжению одержать верх над моими ногами. Дженни передает мне бокал, и я выпиваю его содержимое залпом.
Исполинская колесница времени уплывает вдаль. Все вокруг растворяется.
30
Лия
На четвертый вечер после приезда Джулиана – в воскресенье – мы сидели на террасе Le Bastringue и пили Suze – биттер-ликер, который полюбили за его демократичную цену.
– Даже страшно становится, – проговорил Том. – Вчера утром я застал его с мамой – сказал, что идут на сеанс медитации.
Кларисса вскинула брови.
– Ну, тут ты несправедлив. Если он и сексоголик, то по крайней мере моногамный. Вчера минут десять показывал мне свою ленту в инстаграме, почти что целиком состоящую из его фотографий с мужем. Такие все влюбленные и романтичные – смотришь и чувствуешь себя эмоциональным инвалидом. Даже их собака – сиба-ину – одета лучше Лии. У нее есть даже крошечная клетчатая курточка!
После Марселя и приезда Джулиана я чувствовала себя чужой. Он так быстро вписался в здешнюю среду и даже сам как будто вызвал некий сдвиг атмосферы. Все были совершенно очарованы его ярким, уникальным сочетанием томности и искреннего энтузиазма, свойственным жителям Западного побережья, прямотой, от которой порой сводило скулы и которую едва ли сглаживали остатки английской натуры в стиле персонажей фильма «Уитнэйл и я»[169]. Он изгнал из дома упаднический настрой: больше никаких натянутых улыбок Дженни или колких замечаний Майкла. Теперь натужные попытки Анны создать гармонию утратили актуальность: новый гость излучал неотразимую, заразительную легкость бытия. Я же не могла отделаться от ощущения, что за мной наблюдают.
Последние два утра Джулиан присоединялся к моему плавательному ритуалу.
– Доброе утро! – с подъемом приветствовал он меня, выйдя во двор.
– О, привет! – отвечала я, подражая этой жизнерадостности – а про себя досадуя на то, что он нарушил атмосферу покоя и уединенности.
– Решила искупаться? – спросил он с интонациями ведущего «Флага отплытия»[170], и эта манера речи словно связывала новую версию этого человека (Джулиан 2.0) с той, к которой я привыкла за время чтения дневников Майкла. Непринужденность, с которой ему удавалось поддерживать эту двойственность, несколько меня тревожила, и, несмотря на навязчивое желание быть рядом с ним (основанное на чисто мазохистском любопытстве – сродни тому, что испытываешь, когда непременно хочешь столкнуться на вечеринке со своим бывшим), мне все же хотелось самой задавать тон в общении с ним. При этом я по-прежнему не до конца понимала свою роль в этом взаимодействии и даже характера их отношений с Майклом (а между ними явно что-то происходило, пусть даже все присутствующие изо всех сил изображали счастливую семью). Однако тревога тревогой, а все же я не могла отрицать, что наблюдение было взаимным. Так хорошо узнав Джулиана за это лето, я теперь была совершенно им очарована; но главное – чувствовала, что если правильно разыграю свои карты, то именно Джулиан сможет пролить свет на то, что на самом деле случилось с Астрид и Майклом в Греции. Работа над дневниками была окончена, и теперь я ощущала внутри полнейшую пустоту, усугублявшуюся смутной тревогой.
– Ага, – откликнулась я.
– Замечательно! – просиял он. – Идем поплещемся!
– И все-таки они что-то скрывают, – проговорила Кларисса – и я испытала облегчение от того, что не одна это чувствую.
– Думаешь? – спросила я – пожалуй, даже чересчур воодушевленно.
– Ага. Все это очень странно: они не общались лет пятьдесят (только не надо задвигать мне эту фигню про «дофейсбучную эпоху» – ведь «Конкорд»-то[171] уже, блин, изобрели!).
– А ведь они и на «Конкорде» летали пару раз, – вставил Том.
Ну еще бы! Конечно же, их родители летали на «Конкорде» (тут я представила себе Джерри Холл[172], звон фужеров с шампанским, пассажиров в одежде от Холстона[173]).
На протяжении всей этой беседы Ларри подчеркнуто не проронил ни слова – как обычно бывало, когда мы принимались обсуждать жизнь его родителей (словно показывая, что он выше этого). Поймав под столом мою ступню, он положил ее себе на колено и теперь, судя по всему, решил молча пытать меня, лаская свод стопы большим пальцем, как тогда в кафе, в Старом порту Марселя. Всякий раз, перехватив мой взгляд, он заговорщицки улыбался, однако по большей части просто молча листал телефон – видимо, новостная лента была намного интереснее нашего разговора.
– А вообще-то мне он очень нравится – ничего не могу с собой поделать, – призналась Кларисса.
– Это да! Хотя должен бы бесить – но на самом деле он очень милый.
– Так отличается от мамы и Майкла, – заметил Том, потом лукаво глянул на меня и спросил: – Когда между ними все изменилось?
– Я же тебе говорила, – проговорила я, поджав губы. – Дневники обрываются на том моменте, когда все они еще лучшие друзья, а Джулиан – махровый гетеросексуал, эдакий стиляга шестидесятых с закосом под Брайана Сьюэлла. Так что я ничего не знаю.
Кларисса была права: Джулиан обладал некой неуловимой харизмой, которой невозможно было противостоять, – сплавом открытости, легкости в общении, обаяния. Он играючи внушал доверие. Во время нашего совместного плавания в бухте в то утро я без колебаний поделилась с ним своими мыслями, возникшими при чтении дневников Майкла, о которых не рассказала даже Тому с Клариссой, и лишь потом, когда все мы сели завтракать, а Джулиан втиснулся меж двух своих старых друзей, при виде их троих, смеющихся в ярких лучах средиземноморского солнца, как в рекламе оливкового масла, у меня впервые засосало под ложечкой. Я вдруг, к ужасу своему, поняла, что, сама не заметив, оказалась в роли допрашиваемого. В странном оцепенении смотрела я издалека, как эти трое завтракают, и думала про себя: неужели на этот раз я облажалась по-крупному?
– И что, не было даже намека на какую-нибудь ссору или конфликт между папой и Джулианом? – спросила Кларисса.
– Ничего, – повторила я. – Насколько могу судить, для конца шестидесятых поведение твоего отца было несколько нестандартным. Он уехал в Грецию, когда там к власти пришла военная диктатура, о которой, признаюсь, мне пришлось почитать в «Википедии». Я и подумать не могла, что он… – я помедлила, подбирая слова, – был так этим увлечен.
– Вряд ли, – хмыкнул Том. – Мик в Афинах вовсе не собирался бороться с фашистами, как Оруэлл в «Памяти Каталонии». Он отправился туда, чтобы пить узо и купаться в Средиземном море. Для него это была эдакая одиссея личностного роста в духе Леонарда Коэна[174].
– Так и есть, – кивнула Кларисса. – Политики он вообще не касался – привилегия иностранца. Хунта молилась на Запад, все тамошние военачальники лобызались с Никсоном. Я как-то делала школьный проект на эту тему – наверное, из странного чувства вины за отца. Агенты безопасности, которые руководили пытками, готовились на базе ЦРУ.
– Ребят, а нам-то какое до всего этого дело? – Ларри, который и глазом не моргнул на словах «руководили пытками», вдруг резко развел ноги в сторону, бесцеремонно уронив мою пятку на пол. – Джулиан крут уже хотя бы потому, что не завел детей-спиногрызов. И он не такой, как прежде, потому что это «прежде» было черт знает когда. Может, уже сменим пластинку? Давайте лучше обсудим вечеринку в Марселе, куда нас пригласил Жером?
– Что, прости? – слышать имя Жерома из его уст было неприятно.
– Ну ты хотя бы проверяй свой телефон
– Вы с Жеромом чатитесь?
– А что, нельзя? – переспросил он с преувеличенной невинностью.
Я сквозь зубы улыбнулась в ответ. От одной мысли о Жероме – мы с ним больше не виделись после того вечера, но обменялись несколькими удручающе сдержанными сообщениями – мое сердце сжалось до размеров желудя. Я сглотнула.
– Вовсе я не это имела в виду.
– Судя по всему, они с друзьями устраивают вечеринку в четверг, и мы все должны туда пойти. Так сказать, финальный аккорд, а заодно – прощание с этим странным, но приятным летом, – он одарил меня невыносимо многозначительным взглядом.
– Да, я видела приглашение – и я за, – кивнула Кларисса.
– Да, черт возьми, я тоже. Очень хочется увидеть людей, родившихся уже после эпохи перехода на метрическую систему[176], пока я сам окончательно не вышел в тираж, – это, конечно, был Том.