Форд Форд – Каждому свое (страница 8)

– Скажите мне! –  попросила Сильвия.

– Не скажу, –  упрямствовал священник. –  Иди к гадалкам на ярмарке Эрлс-Корт, они тебе все выложат про любовь с разлукой и про белокурую соперницу.

– Говорят, некоторые гадалки хороши, –  заметила Сильвия. –  Ди Уилсон мне рассказывала. Ей нагадали ребенка. Вы же не на это намекаете? Клянусь, я не…

– Надеюсь, –  сказал священник. –  Но давай вернемся к мужчинам.

– Тут вы мне ничего нового не сообщите, –  сказала Сильвия.

– Конечно нет, –  согласился священник. –  Повторим старое. Представь, что можешь безнаказанно сбегать с новым мужчиной каждую неделю. Или даже чаще.

– Одну минуточку, святой отец. –  Сильвия обратилась к миссис Саттеруайт: –  Полагаю, готовиться ко сну мне придется самой?

– Совершенно верно, –  подтвердила миссис Саттеруайт. –  В этой глуши нельзя задерживать горничную после десяти вечера. Лобшайд кишит привидениями.

– Вы, как всегда, заботливы, –  усмехнулась миссис Тидженс. –  Хотя, возможно, это к лучшему. Вашу Мэри я не подпущу к своим волосам на пушечный выстрел. –  Затем она обернулась к священнику: –  Так что насчет мужчин?

Затем вновь к матери с внезапным оживлением:

– Я передумала насчет телеграммы! Завтра утром телеграфирую: «На все согласна, но привези с собой Алло-Центральную»[19].

Вновь обращаясь к священнику:

– Я называю свою горничную Алло-Центральная –  она всегда так отвечает по телефону. Так что там насчет мужчин?

– Нет нужды продолжать, –  сказал святой отец. –  Ты и сама поняла, к чему я клоню. Потому и меняешь тему.

– Вовсе нет, –  возразила миссис Тидженс. –  Просто, когда мне что-то приходит в голову, мне необходимо это высказать. Вы говорили, что, если я буду проводить с новым мужчиной каждые выходные…

– Ты уже сократила срок, –  заметил священник. –  Я выделил на каждого по неделе.

– Мне нужен дом, –  пояснила Сильвия. –  Я же должна где-то жить и принимать гостей? Получается, что женщине необходимы муж и место, где держать горничную. Наша Алло-Центральная уже много лет с нами. Не уверена, правда, что ей это нравится. Заводить по мужчине в неделю крайне утомительно. Вы же к этому ведете, верно?

– Очень скоро, –  продолжил священник, –  вся прелесть свелась бы к предвкушению. А потом и ее не осталось бы. Ты зевала бы от скуки, мечтая вернуться к мужу.

– Вы, случаем, не разглашаете тайну исповеди? Вы в точности передаете слова Тотти Чарльз. Она пожила так три месяца, пока Фредди Чарльз был на Мадейре. Тотти именно так все и сказала –  про предвкушение и скуку. И еще она через слово вставляет «прелесть».

– Ничего я не разглашаю, –  торопливо ответил отец Консет.

– Разумеется нет, –  нежно пропела Сильвия. –  Просто вы всех нас видите насквозь. К тому же вы прекрасный пародист.

– Положим, не насквозь, –  возразил священник, –  не то разглядел бы в твоей душе что-нибудь хорошее.

– Спасибо! –  поблагодарила Сильвия и вдруг спросила: –  Послушайте, вы сбежали в трущобы после знакомства с нами, «будущими матерями Англии», воспитанницами мисс Лампетер? Разочаровались в жизни, верно?

– Не придумывай! –  ответил священник. –  Мне просто хотелось перемен. Хотелось приносить людям пользу.

– Но нам вы тоже приносили пользу. Как никто другой, –  сказала Сильвия. –  Мисс Лампетер всегда была не от мира сего, а французские гувернантки и вовсе исчадья ада.

– Вечно ты на них жалуешься, –  вмешалась миссис Саттеруайт. –  Но ведь это была лучшая школа-пансион в Англии. Если судить по цене.

– Что ж, значит, дело было в нас, –  заключила Сильвия и обратилась к священнику: –  Мы изначально пропащие, верно?

Священник ответил:

– Не знаю. Не думаю, чтобы ты была –  тогда или сейчас –  хуже матери, бабушки, римской патрицианки или поклонницы Астарота. Без правящего класса, к сожалению, не обойтись, а правящий класс особенно падок на некоторые соблазны.

– Кто такой Астарот? –  спросила Сильвия. –  Я знаю только Астарту[20]. Вы многое повидали, святой отец, вот скажите –  чем мы, ваши воспитанницы, лучше заводских девушек из ливерпульских трущоб?

– Астарта Сирийская, –  объяснил святой отец, –  была очень могущественной дьяволицей. Некоторые верят, что она до сих пор жива. Я и сам, пожалуй, верю.

– Ей я больше не поклоняюсь, –  заверила Сильвия.

Святой отец удовлетворенно кивнул, но все же спросил:

– Ты водилась с миссис Профумо? И этим мерзким типом… как его?..

– Вы удивлены? Признаю, это было чересчур. Но с ними покончено. Отныне я верю лишь миссис Вандердекен. И Фрейду, конечно.

– Чего уж там, –  фыркнул священник.

Миссис Саттеруайт с внезапной горячностью воскликнула:

– Сильвия Тидженс, читай и делай что хочешь, но если ты когда-нибудь хоть словом перемолвишься с этой женщиной, я с тобой больше не разговариваю.

Сильвия выпрямилась на диване, раскрыв карие глаза. Затем презрительно прищурилась.

– Повторяю, не надо оскорблять моих друзей, –  процедила она. –  Вы несправедливы к Юнис Вандердекен. Она надежный человек.

– Она русская шпионка! –  воскликнула миссис Саттеруайт.

– Просто у нее бабушка русская, –  ответила Сильвия. –  Даже если она шпионка –  что с того? Мне она по душе. Теперь послушайте, вы оба. Сегодня я сказала себе: «Я им доставила неприятности, и они любят меня больше, чем я заслуживаю. Поэтому пусть отчитывают хоть до рассвета, буду сидеть и слушать». Так я и сделала. В знак благодарности. Но друзей моих лучше не трогайте.

Старшие примолкли. В темной комнате раздался тихий шорох, будто кто-то скребся в закрытые ставни.

– Слышите? –  обратился священник к миссис Саттеруайт.

– Ветки, –  откликнулась та.

– Деревьев нет в десяти ярдах. Скорее уж летучие мыши.

– И того хуже, –  поежилась миссис Саттеруайт.

– О чем это вы? Опять ваши глупые суеверия, мама?

– Не буду утверждать, что к нам стучатся черти, –  сказал отец Консет. –  Однако не стоит забывать, что они никогда не дремлют. И есть особо опасные места. Как эти непроходимые леса, например. –  Тут он резко развернулся и указал на стену: –  Кому, кроме дикаря, одержимого дьяволом, придет в голову так украсить комнату?

Свет ближайшей лампы выхватывал из тени изображение дикого кабана с кровоточащей раной на шее.

– Нашли развлечение, –  прошипел он. –  Тьфу, нечистая!

– В этом вы правы, –  согласилась Сильвия.

Миссис Саттеруайт быстро перекрестилась. Все замолчали.

Сильвия продолжила:

– Если вы оба закончили, позвольте мне сказать. Для начала… –  Тут она выпрямилась, прислушиваясь к шуршанию за ставнями. –  Для начала, –  с нажимом повторила она, –  спасибо, что не стали пугать меня старостью. Про старость я и так все знаю. Кожа увянет, щеки впадут, плоть иссохнет. Но главное –  скука! Будет скучно. Смертельно скучно. Я все уже знаю. Мне тридцать лет. Я знаю, чего ждать. Вы, святой отец, наверняка хотите уверить меня, что от скуки и впалых щек можно спастись любовью к мужу и ребенку. Хотите, но боитесь прозвучать слишком далеким от мирских печалей. Что ж, я верю. Верю, честное слово. Только вот я ненавижу мужа. И сына тоже.

Она замолчала, ожидая возмущенной реакции священника. Ее не последовало.

– Только подумайте, –  продолжила она, –  сколько страданий принес мне этот ребенок –  родовые муки, страх смерти.

– Конечно, –  согласился священник, –  деторождение – ужасный опыт для женщины.

– Что-то не слишком приличный разговор получается, –  заметила миссис Тидженс. –  Перешли от грехопадения к родам. Конечно, вы священнослужитель, а мама моя мать, все свои. Однако сестра Мария в монастыре любила повторять: «К семейной жизни следует относиться, надев лайковые перчатки». Мы же хватаем ее грубыми лапами.

Отец Консет упорно хранил молчание.

– Ждете еще признаний? Что ж, извольте.

Сильвия набрала побольше воздуха в легкие.

– Хотите знать, отчего я ненавижу мужа? Я вам скажу. Он беззастенчиво аморален. Нет, не в действиях, но во взглядах. От его высказываний мне неудержимо хочется воткнуть в него нож, а ведь он еще и прав временами. Ничего, я знаю, чем его задеть. Я отыграюсь. Чурбан бесчувственный, сидит в своих клубных креслах часами. Будто не живой. Но я заставлю его поморщиться от боли. Он ведь привязчивый –  так это называется? Например, питает слабость к нелепому Макмастеру, к матери (он ее практически боготворит, будто она святая). Еще к старой няньке, которая смотрит за ребенком, и к ребенку тоже. Стоит мне бровью повести или косо глянуть в их сторону, он ужасно страдает. Молча ворочает глазами. Сказать, разумеется, ничего не может. Он же джентльмен!

– Ну не знаю… –  проворчал отец Консет. –  Не замечал за ним аморальности. Я общался с твоим мужем, когда жил у вас неделю до рождения ребенка. Мы много разговаривали. Он достойный малый, мы почти во всем сходимся, за исключением вопроса причастия, да и в нем не слишком отличаемся.

– Достойный? –  переспросила миссис Саттеруайт. –  Такого, как он, еще надо поискать. Твой отец и Тидженс –  вот два примера достойного человека.