Форд Форд – Каждому свое (страница 7)
– Не надлежит человеку, стремящемуся к чистоте, искать общества среди отбросов, – изрек отец Консет.
Сильвия поднялась.
– Если хотите, чтобы я сидела и слушала ваши нравоучения, не трогайте моих друзей. Если бы не миссис Вандердекен, я вообще не вернулась бы.
Отец Консет воскликнул:
– Не говори так, дитя мое! Значит, ты осталась бы жить в грехе, да простит меня Господь.
Сильвия вновь села, безжизненно сложив руки на коленях.
– Впрочем, делайте что хотите, – сказала она, и святой отец продолжил изучать четвертый лист телеграммы.
– А это что значит? – спросил он и, вернувшись к первой странице, прочел: – «Согласен на ярмо».
– Сильвия, – сказала миссис Саттеруайт, – зажги-ка спиртовку. Выпьем чаю.
– Можно подумать, я мальчик на побегушках! Зачем вы отпустили горничную?
Уже поднявшись с места, Сильвия пояснила священнику:
– «Ярмом» мы между собой именовали наш союз.
– Ну вот, не все так плохо, если у вас даже есть «свои» словечки.
– Не слишком ласковые… – заметила Сильвия.
– С твоей стороны, – уточнила ее мать. – Кристофер тебе слова дурного не сказал.
С подобием улыбки на красивом лице Сильвия вновь обернулась к святому отцу.
– Вот в чем трагедия моей матери. Она питает слабость к моему мужу. Обожает его. Зато он ее терпеть не может.
На этом Сильвия удалилась в соседнюю комнату, откуда вскоре раздалось позвякивание посуды, а святой отец, склонившись к свече, начал бубнить, перечитывая телеграмму. Его огромная тень тянулась через обитый сосной потолок и, стекая по стене на пол, возвращалась к его косолапым ногам в грубых башмаках.
– Плохо дело… Хуже, чем я ожидал. Вот это да! – вставлял он время от времени и, наконец, запинаясь, огласил весь текст послания:
– «Деловая» два раза, – отметила миссис Саттеруайт. – Значит, он не собирается устраивать сцен.
– Зачем столько потратил на телеграмму? – удивился отец Консет. – Ясно же, что Сильвии все равно деваться некуда.
Он осекся, потому что в комнату медленно входила Сильвия, осторожно неся на вытянутых руках чайный поднос, ее прекрасное лицо было сосредоточенным и таинственно-одухотворенным.
– Дитя мое! – воскликнул отец Консет. – Да ты добродетельней Марфы и Марии, вместе взятых. Быть бы тебе поддержкой и опорой мужу, так нет же!
Посуда слегка звякнула, и на пол упало три куска сахара. Миссис Тидженс зашипела от досады.
– Черт возьми! Я так и знала, что что-нибудь уроню. Даже сама с собой поспорила.
Со звоном опустив поднос на стол, она обернулась к священнику:
– Знаете, почему он прислал телеграмму? Потому что он «держит лицо», как настоящий английский джентльмен. О, как же я их ненавижу! Строит из себя министра иностранных дел, а сам даже не наследник, а всего лишь младший сын. Мерзко!
– Он не поэтому прислал телеграмму, – возразила миссис Саттеруайт.
Дочь лишь лениво отмахнулась:
– Значит, из вежливости… Высокомерной и показной вежливости, которая сводит меня с ума. Сам, наверное, думает, что облагодетельствовал меня, предоставив время на раздумье. Довел до сведения в рамках протокола. Благодарю покорно! А еще Тидженс честен до безобразия. Он не смог бы написать «дорогая Сильвия», «искренне твой» и «с любовью», поэтому предпочел письму телеграмму. Дотошный тип. Слишком вежлив, чтобы обойтись без полагающихся формулировок, и слишком честен, чтобы их использовать.
– Ты так хорошо знаешь мужа, Сильвия Саттеруайт, – начал отец Консет, – почему бы тебе с ним не поладить? Как говорят французы, «чем лучше знаешь человека, тем легче простить».
– Глупости! – отрезала Сильвия. – Чем лучше знаешь, тем легче умереть от скуки.
– И что ты ему ответишь? Или уже ответила?
– Подожду до вечера понедельника, чтобы он до последнего не знал, ехать ли ему во вторник, и нервничал. Тидженс суетится над чемоданами, как наседка, и любит все планировать заранее. В понедельник телеграфирую одно слово – «ладно».
– «Ладно»? – удивился святой отец. – Это на тебя вовсе не похоже. Ты всегда выражаешься, как воспитанная девушка, чего не скажешь о твоих поступках.
– Благодарю! – ответила Сильвия.
Она, поджав под себя ноги, устроилась на диване и откинула голову к стене, ее прекрасно очерченный подбородок смотрел в потолок. Длинная и белая шея всегда была предметом ее гордости.
– Ты красивая женщина… – проговорил отец Консет. – Твоему мужу многие завидуют. Их можно понять. Твои прекрасные волосы наверняка сулили бедняге неземное блаженство. И обманули.
Сильвия перестала смотреть на потолок и остановила задумчивый взгляд карих глаз на священнике.
– Мы, мужчины, склонны обманываться…
– Почему я выбрала это слово? – перебила Сильвия. – Просто одно слово обойдется всего в пятьдесят пфеннигов. Что касается его самодовольства, оно незыблемо – я не надеялась его пошатнуть.
– Священники несут тяжелое бремя, – продолжил святой отец. – Жить в миру, но быть выше мирских пороков.
– Выпейте чаю, святой отец, пока не остыл. Кроме Сильвии, в Германии никто не умеет заваривать чай, – вставила миссис Саттеруайт.
– Вы видите лишь воротничок и рясу, – продолжил отец Консет. – А нам тоже не чуждо человеческое, мы не хуже вас понимаем мирские печали!
– Вы в своих трущобах точно далеки от печалей Юнис Вандердекен, Элизабет Б., Квини Джеймс или любого другого человека моего круга. – Сильвия поднялась, чтобы подлить сливок в чай святого отца. – Но сейчас вы хотя бы не отчитываете меня, как в детстве.
– Рад, что ты еще помнишь детство, – ответил священник.
Сильвия не спеша отошла и плавно опустилась на диван.
– Вы бы хотели вернуть меня в детство?
– Я не из тех, кто жаждет невозможного. Но тебе не помешало бы вспомнить о том, что когда-то ты была чистой и невинной девочкой.
– Никогда не была, – сказала Сильвия. – Если бы монахини знали, что у меня на уме, то сразу исключили бы меня из школы.
– Не исключили бы. Не придумывай! Монахини тоже разумные женщины. Я не требую, чтоб ты была невинным чадом или святой, живущей в страхе перед геенной огненной. Оставайся обычной женщиной – молодой и взбалмошной, но будь женой своему мужу. Его спасением и погибелью.
– Не обошлись без спасения души, – проговорила Сильвия. Потом вдруг спросила: – Вы восхищаетесь мамой?
– Восхищаюсь всеми женами, хранящими очаг, – ответил священник. – Твоей матерью в том числе, разумеется.
Миссис Саттеруайт скромно махнула рукой.
– Все вы против меня, – сказала Сильвия, потом с оживлением прибавила: – Может быть, мне тоже, по примеру матери, начать творить благие дела, чтобы избежать адского пламени? Мама даже носит власяницу в Великий пост.
Миссис Саттеруайт на краешке кресла очнулась от полудремы. Она-то надеялась, что святой отец тоже остер на язык и слегка собьет спесь с ее дочери, может быть, даже заставит Сильвию задуматься о своих поступках.
– Перестань, Сильвия! – резко воскликнула она. – Я, конечно, не святая, но живу по чести. Не буду отрицать – я ужасно боюсь адского пламени. Однако со всевышним не торгуюсь. Я надеюсь, что он меня примет, но даже если бы я знала наверняка, что попаду в ад, я не перестала бы вытаскивать людей из грязи. Вот и все.
– «Имя бен Адама возглавило список»[18], – усмехнулась Сильвия. – Отчего же все ваши подопечные порочные и молодые красавцы? Почему бы вам не вытащить из грязи кого-нибудь другого?
– Другие люди мне не интересны, – ответила миссис Саттеруайт.
Сильвия взглянула на отца Консета.
– Если собираетесь отчитывать меня дальше, – сказала она, – поспешите. Уже поздно. Я провела в дороге тридцать шесть часов.
– Собираюсь! – сказал отец Консет. – Знаешь поговорку? Вода камень точит. Я лишь пытаюсь воззвать к твоему разуму. Ты разве не понимаешь, что тебя ждет?
– Неужели ад? – равнодушно спросила Сильвия.
– Нет, – ответил святой отец, – я об этой жизни. О следующей поговори с исповедником. Но я не скажу, что тебя ждет. Передумал. Скажу матери, когда ты уйдешь.