Форд Форд – Каждому свое (страница 59)
Брат вывалился из дома, хлопнув дверью так, что черепица на крыше их ветхой конуры встала дыбом, а потом легла обратно.
Валентайн, поднявшись к себе, стала перебирать свой гардероб. Она никак не могла сосредоточиться, кидая платья на кровать как простые тряпки. Внизу бешено звонил телефон. Она услышала радостный голос матери:
– Ах, это вы!
Захлопнув дверь, она с шумом выдвигала и задвигала ящики комода. Голос снизу доносился неразборчиво. Затем стал громче, мама что-то спросила. Затем она расслышала: «Не втягивать ее в неприятности? Да, конечно!» Затем опять что-то неразборчивое и наконец:
– Валентайн! Валентайн! Спускайся! Разве ты не хочешь поговорить с Кристофером? Валентайн!
Затем с новой силой:
– Валентайн! Валентайн! Валентайн!
Как будто она комнатная собачка. Слава небесам, нижняя ступенька заскрипела. Значит, миссис Уонноп повесила трубку.
– Спускайся! Мне нужно кое-что рассказать! – кричала миссис Уонноп снизу. – Наш дорогой мальчик спас меня. Он всегда меня спасает. Что я буду без него делать?
«Спасает других, но не смог спасти себя», – грустно подумала Валентайн.
Валентайн схватила свою школьную фетровую шляпку, решив, что не будет ради него наряжаться. Пусть принимает ее как есть! Спасти себя он не смог. Зато имеет успех у женщин. Он тоже загрубел. Возможно, только снаружи. Она сбежала вниз по ступеням.
Мать удалилась в маленькую гостиную – три на три метра, с трехметровым, слишком высоким для крохотной комнатки потолком. В гостиной стоял диван с подушками. Возможно, голова Валентайн опустится на эти подушки. Если он проводит ее домой. Поздней ночью.
– Чудесный человек! – говорила мама. – Подал идею для статьи про «детей войны». Если Томми порядочный, он не захочет оставлять девушку в беде, а если нет – рискнет, потому что это может быть его последним шансом.
«Это послание для меня. Какой из двух вариантов мне подходит?» – подумала Валентайн, машинально поправляя подушки.
– Он передавал привет. Как им, должно быть, гордилась мать! – воскликнула миссис Уонноп и удалилась в свой крошечный, как мышиная норка, кабинет.
Валентайн бежала по разбитым плиткам садовой дорожки, на ходу придерживая на голове фетровую шляпку. Она посмотрела на часы – два сорок пять, если она хочет добраться до Военного министерства к четырем пятнадцати (
«Что ж, я в прекрасной форме», – с горечью подумала она, представив ряды девушек в синих свитерах с мужскими галстуками. Поддержание у них спортивной формы сделало невероятно спортивной ее саму. Ей подумалось: сколько из этих девушек еще до конца года заведут любовника? Сейчас август. Хотя, возможно, ни одна. Благодаря ее, Валентайн, урокам.
«Ах, была бы я женщиной более легкого поведения, с мягким телом и пышной грудью. И благоухала бы духами».
Однако ни Сильвия Тидженс, ни Эстель Дюшмен не отличались мягкостью. Духами они, правда, иногда пахли. Однако вряд ли согласились бы отшагать двенадцать миль, чтобы сэкономить несколько пенсов, а потом еще танцевать всю ночь. А она – пожалуйста! Все потому, что в хорошей спортивной форме. Может быть, как раз это его и останавливает. Она, наверное, излучает трезвость, целомудрие и воздержанность, и он, как порядочный Томми, отправляясь на смерть, не хочет оставлять девушку в беде. Но ведь Тидженс, как выяснилось, настоящий бабник. Интересно, откуда она набралась таких слов?
На скудном августовском солнце мимо проносились серые ряды домов. Когда сильно задумаешься, время летит быстрее – вот газетный киоск на углу, а вот уже коробки с луком у продуктового магазина на следующем перекрестке.
Она подошла к Кенсингтонским садам с севера, оставив позади захудалые лавки. Теперь ее окружали бутафорские на вид аллеи, газоны и ручейки. Люди, прогуливающиеся по ненатуральной траве, тоже были бутафорскими. Не настоящими. Пастеризованными – вот правильное слово! Как обезжиренное молоко, лишенное витаминов. Если она сэкономит несколько пенсов на транспорте, получится приличная сумма, чтобы вложить в наглую или сочувствующую руку таксиста, когда тот поможет довести брата до дверей конуры. Эдвард будет мертвецки пьян. На такси у нее пятнадцать шиллингов. Если дать несколько пенсов сверху, получится щедро. Какой день впереди! Некоторые дни длиннее жизни.
Она скорее умрет, чем позволит Тидженсу заплатить за такси.
Интересно, почему? Один таксист довез их с Эдвардом до самого Чизика и отказался брать с нее деньги. Валентайн тогда ничуть не обиделась. Она все же заплатила, но не оскорбилась предложением. Добросердечный малый растрогался при виде подвыпившего морячка и его миловидной сестрицы – может быть, он и не поверил, что она его сестра. Тидженс тоже добросердечный. Какая, в сущности, разница? А что будет потом? Мама спит как убитая. Брат пьян до беспамятства. Час ночи. Тидженс ей не откажет. Темнота. Подушки. Валентайн вспомнила, что взбила их перед уходом. Подсознательно. Темнота. Беспробудно спящая мать и пьяный брат. Ужасно! Как все это отвратительно! История в духе Илинга. После такого можно смело считать себя удобрением для кладбищ. Кто она, Валентайн Уонноп? Ну допустим, дочь своих отца и матери. А помимо этого? Ничтожество!
Адмиралтейство наверняка уже шлет телеграммы. А брат пока дома, потихоньку пьянеет и ругает правительство. Мигающие сигналы радиопередач над холодными морями временно его не касаются. Пока она бежала к пешеходному островку, автобус проехал в сантиметре от нее, буквально задев ее юбку. Возможно, так было бы лучше. Но у нее не хватит смелости.
Она разглядывала упорядоченные в алфавитном порядке списки погибших под зеленым навесом, которым обычно накрывают птичьи кормушки. Сердце ее остановилось. А раньше она просто задыхалась. Кажется, она сходит с ума. Или умирает? Повсюду смерть. Не только смерть – ожидание. Осознание, что скоро ты расстанешься с жизнью. В один миг ты здесь, и вот тебя уже нет. Каково это? Она, кажется, уже поняла. Ей тоже предстоит расставание. В этот миг он рядом, а в следующий… Она взволнованно дышала. Вдруг он не придет?
И вдруг – Тидженс, на фоне унылых каменных стен. Валентайн, подбежав к нему, заговорила с яростью. Столько смертей! Это все он виноват. Он и ему подобные. Оказалось, у Тидженса был брат. Более смуглый, чем Тидженс. Он тоже, без сомнения, виноват. Но Тидженс! Тидженс! Невозмутимо смотрел ей прямо в глаза. Как такое возможно? Как в песне: «Ясный взор твой, светлый ум, милые уста…»[72]. Светлый ум немного помутился. Уста? Конечно, милые. Что касается взора… Вряд ли он смотрел бы на нее так, если бы не…
Она решительно схватила его за рукав – он ей сейчас нужнее, чем смуглому брату, – судя по одежде, даже не военному. Она должна была задать ему вопрос. Ответь он: «Да, все это правда», она сказала бы: «Возьмите меня тоже. Чем я хуже их? Пусть у меня тоже будет ребенок». Валентайн хотела ребенка. Готова была обрушить лавину доводов. Слова уже вертелись на языке. Затуманенный ум и покорное тело. Это про нее!
Тидженс смотрел поверх ее головы, на карнизы каменных зданий. Она тотчас стала прежней Валентайн Уонноп, ему не понадобилось говорить ни единого слова. Зачем? Разве слова могут доказать очевидную невиновность или усилить и без того сильное чувство? Он мог бы с тем же успехом перечислять названия железнодорожных станций. Его глаза, ясное лицо, расслабленные плечи – вот что его оправдало.
– Разумеется, нет! Я считал, что вы меня лучше знаете, – сказал он сердито и резко.
Это было самое прекрасное признание в любви, которое она могла себе представить. Тидженс отмахнулся от нее, как от мухи. Слава богу, он, кажется, вовсе не слушал.
Она была прежней Валентайн. «Чик-чирик!» – пели зяблики. Колосья высокой травы касались ее юбки. Ум был ясным, а тело сильным. Оставался один вопрос – как Сильвия Тидженс относится к мужу? Вернее сказать, хорошо ли она к нему относится? Внутри у Валентайн все улеглось, как будто сняли с огня кастрюлю. Как у Россетти. «Стихли воды в час вечерний»…[73] Впрочем, это все глупости. Светило солнце, и у Тидженса оказался очень милый брат. Он мог его спасти. Транспорт! Какое чудесное, оказывается, слово! Ее охватило теплое чувство, будто это был ее собственный брат – лучший на свете. И как он похож на Тидженса – они как будто сделаны по одной выкройке из разного материала. И все же он совсем другой. Ее переполняла благодарность к одному брату, который столько для нее сделал, и к другому, который не сделал ничего.
Порой судьба бывает необыкновенно благосклонна. Поднимаясь по ступеням, она услышала благословенное слово «транспорт». Марк мило, по-семейному, сказал: «Мы пристроим Кристофера в транспортную службу». Транспорт войскового звена – о существовании других служб Валентайн даже не слышала. Это тоже показалось ей добрым знаком. У их поденщицы, не умеющей читать и писать, был сын – сержант линейного полка.