Форд Форд – Каждому свое (страница 61)

На минуту мысли его словно вовсе остановились. Он смертельно устал.

Затем в голове стали всплывать строки: «И шорох пены в гальке обнаженной…»[74], «на зыбких рубежах земли»…[75]

– Чушь! –  резко сказал он вслух.

Первая цитата из стихотворения «Пляж Кале» либо «Дуврские пески», а поэт… Кажется, Арнольд… с усами. В ближайшие сутки он увидит и пляж, и пески. Хотя нет! Отправление с Ватерлоо –  значит, Саутгемптон и Гавр. Вторая, кажется, принадлежит этому мерзкому типу, «герою скромной монографии» Макмастера –  о, как давно это было! Перед внутренним взором Тидженса встала стопка лакированных чемоданов, цветная розово-голубая фотография Булонских песков, разложенные листы «скромной монографии». Как же давно это было. Он услышал собственный голос, уверенный, громкий и высокомерный. Он заявил тогда в купе поезда:

– Я за моногамию и целомудрие. И за то, чтобы не кричать об этом на всех углах. Конечно, если настоящий мужчина желает женщину –  за чем дело стало? Только не надо об этом распространяться.

Собственный голос донесся до Тидженса, как из телефонной трубки, с другого конца провода. Очень длинного провода. Длиной в десять лет.

Если настоящий мужчина желает женщину… Черта с два! Все не так просто. За прошедшие десять лет он пришел к выводу, что порядочный Томми… Две цитаты прозвучали в голове, наслаиваясь друг на друга, как партии в фуге: «мне б соблазнять невинных дев»[76] и «бок о бок стоя, протяну я руку»[77].

Черт их всех побери! Наврал, мерзавец! Мы даже за руки не подержались. Не обменялись рукопожатием. Я вообще до нее не дотронулся. Ни разу! Я не любитель рукопожатий. Мне хватает кивка. При встрече и при прощании. Это, знаете ли, по-английски. Ах да, она обняла меня за плечи. Тогда, на обочине. Мы едва знали друг друга. Я тогда еще удивился. Что ж, теперь мы наверстали упущенное. Даже не так. Оправдали ожидания. Как метко подметила Сильвия –  еще в тот момент, когда умирала мать.

Должно быть, всему виной был пьяный брат. Какая-то часть Тидженса была в этом уверена. Невозможно соблазнить невинную деву посреди Кенсингтон-Хай-стрит, когда вы в два часа ночи ведете под руки пьяного матроса, едва держащегося на ногах.

В какой-то момент парень вырвался и с неожиданной прытью побежал по пустынной мостовой. Догнали его под деревьями, чернеющими в темноте, он стоял рядом с застывшим на посту полицейским и в академической манере вещал:

– На вас, ребята, держится старушка Англия! Вы охраняете мир в наших домах. Спасаете нас от порочных излишеств.

С Тидженсом он всегда разговаривал по-другому –  как матрос. Демонстрировал загрубевшую оболочку.

Словно у него было две личности. Раза два-три он говорил:

– Почему ты ее не целуешь? Она красивая, правда? Ты ж, черт тебя дери, солдат! Значит, все девушки твои. Верно говорю, брат?

Даже в этот момент они не знали, что последует дальше. Жизнь иногда жестока. Наконец, поймали четырехколесный кеб. Пьяный брат после долгих споров все же уселся рядом с возницей. Бледное и осунувшееся личико Валентайн Тидженс видел только в профиль, потому что она смотрела прямо перед собой. Поговорить было невозможно. Кеб мотало из стороны в сторону, а иногда дергало со страшной силой, когда парень перехватывал у кучера поводья. Старик, кажется, был не против, но когда они наконец проводили дебошира в темный дом, пришлось отдать вознице все содержимое карманов.

«Дурак снаружи –  девица внутри»[78], –  вертелось в голове у Тидженса.

– Вот, кажется, и все, –  сказал он в прихожей, глядя на ее жалобное лицо.

С дивана раздался храп –  оглушительный и нелепый, будто рев невиданного зверя в темноте. Тидженс развернулся и пошел по дорожке, она догнала его.

– Это было бы… неловко, –  сказал он.

– Да, ужасно неловко. Нехорошо. И стыдно, –  подхватила она.

– Если я вернусь…

Она торопливо перебила:

– Когда вы вернетесь. Навсегда. О, я не знаю… Может быть, нам все-таки? Я готова. Я на все готова ради вас.

Он немного помолчал.

– Нет, точно не здесь. Мы с вами не такие люди. Это не для нас.

– Да, верно, –  быстро сказала она. –  Не для нас. Каждому свое, верно? А как прием у Эстель? Удался?

Прием у Макмастеров был важен для них обоих.

– Ах да, –  ответил Тидженс, –  они объявили. Во всеуслышание. Был даже герцог Рагли. Сильвия его привела. Сильвия иногда по-дружески приносит пользу. Президент какого-то там совета. Главный судья из Бельгии и, конечно, Клодин Сэндбах. Как скромно сообщили мне оба золотка на прощанье, ожидалось двести семьдесят человек –  все сливки общества. И мистер Рагглз, разумеется. Да… Они теперь знатные люди. Мне там не место.

– И мне тоже! –  воскликнула Валентайн. –  Но я рада.

Возникали неловкие паузы –  им как будто не хватало пьяного матроса; они привыкли к нему за длинную, очень длинную ночь.

– Хо-хо, куряш! –  рявкнул пьяный братец. И через пару минут снова: –  Хо-хо, куряш!

Кажется, что-то на венгерском.

– Было восхитительно видеть Винсента рядом с герцогом, –  продолжил Тидженс. –  Он показал Рагли свою книгу. Не слишком уместно для… своего рода свадьбы. Но Рагли тут ни при чем. И Винсент ничуть не заискивал. Даже объяснил герцогу, что такое «колофон». Первый раз в жизни поправил вышестоящего. Вот что значит титул. Они с Рагли почти родственники. Кузен матери Сильвии Тидженс –  куда уж ближе. Ведь Сильвия Тидженс –  жена лучшего друга Макмастера. Сильвия будет навещать их в скромном поместье в графстве Суррей. Ну а мы с вами… «Но, может быть, не меньше служит тот высокой воле, кто стоит и ждет»[79].

– Дом, наверное, выглядел прелестно, –  сказала она.

– Прелестно… –  отозвался Кристофер. –  Они вывесили в столовой на темных дубовых стенах все картины этого… ужасного… которые раньше висели в кабинете приходского дома. Полный набор грудей, сосков, губ и гранатов. Высокие серебряные подсвечники, конечно. Помните серебряные подсвечники и темный дуб?

– О, дорогой мой, не надо, –  сказала она.

Он коснулся козырька фуражки сложенными перчатками в знак прощания.

– Забудем сегодняшний разговор, –  сказал он.

– Возьмите записку! –  воскликнула Валентайн. –  Я попросила еврейскую девочку написать на идише: «Да благословит и сохранит вас бог, где бы вы ни были».

Тидженс спрятал записку в нагрудный карман.

– Она будет моим оберегом, –  сказал он. –  Я буду носить ее с собой.

– Если стереть из памяти наш разговор… наверное, было бы легче. Когда мы последний раз были вдвоем, ваша бедная матушка умирала.

– Вы помните! И вы уже тогда… И если бы я не уехал в Лобшайд…

– Уже тогда. И с первого взгляда.

– И я, с первой минуты. Знаете… Как будто посреди бескрайней пустыни я вдруг наткнулся на бурлящий источник. Неиссякаемый и чистый. Вы, наверное, не понимаете.

– Еще как понимаю! –  воскликнула она.

Перед их взорами возникли коротко остриженные поля, холмы, утлые лодочки и шхуна из Архангельска с обвалившейся мачтой.

– С первой минуты, –  повторил Тидженс.

– Если бы можно было стереть из памяти, –  вздохнула она.

– Можно, –  сказал он, вдруг почувствовав себя уверенным и сильным. –  Просто вырежем кусок –  с четырех пятидесяти восьми (когда я, посмотрев на часы, сказал вам это, а вы согласились) до настоящего момента. Вырежем кусок и соединим концы. Это возможно. Так делают хирурги в некоторых случаях –  вырезают большой сегмент кишечника и зашивают. Кажется, при колите.

– Я не хочу вырезать, –  передумала Валентайн. –  Это же было первое признание.

– Нет, я признавался каждым словом, с самого начала.

– Значит, вы тоже это чувствовали! –  воскликнула она. –  Нас сводило вместе, будто тисками. Мы не смогли бы увернуться.

– Клянусь богом! Все именно так.

Он вдруг увидел плакучую иву в Сент-Джеймсском парке. На часах четыре пятьдесят девять. Он только что произнес фразу: «Я хочу провести эту ночь с вами». Она удалялась, утирая слезы. Слева журчал фонтан. Неиссякаемый и чистый.

Тут, как назло, появился мистер Рагглз. Он не спеша прогуливался вдоль озера, помахивая изогнутой тростью; невероятно блестящий цилиндр был дерзко сдвинут набок; длинные полы сюртука хлопали при ходьбе, поднимая пыль; пенсне ослепительно поблескивало на солнце, привлекая сорок.

– Увидимся за ужином в клубе? –  спросил он, подойдя.

– Нет, я ушел из клуба, –  ответил Тидженс.

Рагглз затараторил, раздуваясь от волнения и все больше походя на голубя:

– Но мы созвали экстренное собрание! Собрание комитета. Комитет решил послать вам письмо. С просьбой пересмотреть….

– Да-да, –  сказал Тидженс, –  я сегодня же попрошу отменить мою заявку. А завтра подам ее снова.

Рагглз, на секунду расслабившись, нахохлился вновь.

– Послушайте! –  прошипел он. –  Так нельзя обращаться с клубом! Ни разу за всю историю! Это же оскорбление!

– Оно и есть, –  подтвердил Тидженс. –  Джентльмен не может принадлежать к клубу, в комитете которого состоят некоторые личности.

Довольно низкий голос Рагглза вдруг стал писклявым.