Форд Форд – Каждому свое (страница 58)
Однако вспышка миссис Дюшмен, произошедшая неделю назад, возродила старые подозрения. Миссис Дюшмен по-прежнему внушала Валентайн глубокое уважение. Она никак не могла считать свою Эдит Эстель лицемеркой. Ведь она почти сделала успешного человека из этого бедняги Макмастера – разве это не достижение? А еще не помещала душевнобольного мужа в больницу – это вообще подвиг. Оба поступка однозначно заслуживали уважения. Валентайн знала, что Эдит Эстель по-настоящему ценит красоту, благоразумие и вежливость. Она ничуть не лицемерила, говоря об Аталанте и целомудрии.
Но в сильных личностях, как это видела Валентайн, всегда присутствует двойственность: сдержанные и серьезные испанцы срывают горло на бычьих боях, разумная и серьезная машинистка находит утешение в бульварных романах, а Эдит Эстель должна была изменить мужу и бранить любовника, как портовая торговка. Откуда берутся святые? Они борются с собой, и их лучшая сторона побеждает.
После прощальной сцены с Эдит Эстель все опять стало с ног на голову, и старые сомнения вернулись. Как могла сдержанная Эдит Эстель, рассуждала Валентайн, опуститься до нелепых обвинений в адрес Тидженса (вплоть до разврата и пьянства), а также до безумной клеветы в адрес самой Валентайн? Не иначе как под влиянием сильной страсти, вероятно, ревности. Это было единственным объяснением. Поразмыслив, как ей казалось, здраво, Валентайн почти полностью уверилась, что ее возлюбленный, отчаявшись добиться и слишком уважая ее саму, удовлетворил свои естественные мужские потребности с миссис Дюшмен, которая, очевидно, была этому только рада. Всю неделю Валентайн то принимала эту мысль, то отвергала. А к четвергу все стало неважно. Любимый покидал ее, войне не было конца, впереди простиралась нескончаемая череда забот и испытаний. Когда жить так безумно тяжело, разве столь уж важно, кто кому изменил? В четверг случились еще два события, на первый взгляд незначительные, но сильно пошатнувшие ее равновесие. Брат объявил, что приедет в увольнение домой на несколько дней, и Валентайн с ужасом поняла, что ей придется находиться в обществе человека, громогласно и грубо поносящего все, во что верил и за что собирался отдать жизнь Тидженс. Кроме того, она будет вынуждена сопровождать его на пьяные пирушки, мысленно отсчитывая минуты, приближающие Тидженса к страшной встрече с врагом на передовой. В дополнение ее матери поступил на зависть хорошо оплачиваемый заказ от одной из самых скандальных воскресных газет на серию громких статей о превратностях войны. Валентайн всегда была против пустой траты драгоценного материнского времени, но они отчаянно нуждались в деньгах – особенно в связи со скорым приездом Эдварда. Времени, пожалуй, уйдет не так уж много, а обещанные газетой шестьдесят фунтов сильно облегчили бы их жизнь на несколько месяцев.
Однако Тидженс, обычно правая рука миссис Уонноп в таких вопросах, вдруг заупрямился. Он открыто высмеял, что было на него не похоже, как утверждала миссис Уонноп, темы, предложенные для двух первых статей – «детей войны» и тот факт, что немцы вынуждены есть трупы собственных погибших.
– Это недостойно пера порядочного писателя, – заявил он.
Число незаконнорожденных почти не увеличилось с начала войны, а в немецком языке существует два отдельных слова для обозначения человеческого трупа и туши лошади или другого домашнего скота, что доказывает безосновательность слухов.
– Больше не хочу об этом слышать! – сказал Тидженс.
По поводу трупов Валентайн была с ним согласна, а насчет «детей войны» сохраняла гибкость взглядов. Если нет «детей войны», то им никак не повредит, если про них напишут, если есть – возможно, даже пойдет на пользу. А вот матери точно нужны деньги – этот довод пусть и не слишком благородный, но самый важный.
Оставалось упрашивать Тидженса, ибо Валентайн знала, что миссис Уонноп просто необходима его поддержка, хотя бы моральная. Если он не одобрит статью, пусть даже не слишком искренне, она откажется от работы и потеряет газету с приличными гонорарами. Утром в пятницу миссис Уонноп получила запрос от швейцарского журнала написать статью об историческом событии, связанном с восстановлением мира после Ватерлоо. Заплатят ничтожно мало, но издание вполне приличное, и миссис Уонноп попросила Валентайн позвонить Тидженсу – как обычно в таких случаях, чтобы уточнить, до или после Ватерлоо вырабатывались условия мира на Венском конгрессе.
Валентайн набрала номер, как делала сотни раз, с огромной радостью предвкушая, может быть, в последний раз услышать голос Тидженса. На звонок ответили, Валентайн передала два сообщения – про Венский конгресс и про детей войны. В ответ услышала следующее:
– Дорогая девушка, держались бы вы подальше. У моего мужа уже есть любовница – миссис Дюшмен. Мне только вас не хватало.
Голос был механическим, лишенным человеческого тепла, он просто одно за другим произносил жестокие слова, будто нанося удары.
Видимо, какая-то часть Валентайн, ей самой неизвестная, давно ждала именно этих слов, потому что она будто со стороны услышала свой ответ, совершенно спокойный и невозмутимый:
– Вы, вероятно, приняли меня за кого-то другого. Будьте добры, передайте мистеру Тидженсу перезвонить миссис Уонноп, когда ему будет удобно.
Холодный голос произнес:
– Мой муж будет в Военном министерстве в четверть пятого. Там и поговорите о ваших «детях войны». Но советую оставить его в покое.
Трубку повесили.
Валентайн занялась обычными делами. Она слышала о виде кедрового ореха, очень дешевом и очень питательном или, по крайней мере, сытном. В их теперешнем положении они ценили каждый пенни, а также чувство сытости, поэтому она обошла в поисках заветных орехов несколько магазинов. Когда она с покупкой вернулась в их конуру, Эдвард уже был там. Он выглядел довольно подавленно. Принес с собой кусок мяса – часть отпускного пайка. Чистил свою матросскую форму перед джазовой вечеринкой, куда собирался вечером повести сестру.
– Там наверняка будет куча пацифистов-отказников, тебе понравится, – аргументировал он.
Валентайн поставила мясо – дар небесный, хоть и немного жилистый, – тушиться в овощном рагу. Поднялась к себе печатать.
Она размышляла о жене Тидженса. До этого момента Валентайн почти совсем о ней не думала. Сильвия казалась ей нереальным, таинственным, почти мифическим существом. Сияющая и величавая, как прекрасный олень. Она оказалась жестокой. Должно быть, исполнена злобы по отношению к самому Тидженсу, иначе не стала бы раскрывать его личные тайны первой встречной. Ведь она не могла, даже если удачно делала вид, наверняка знать, с кем разговаривает. Так не делают. С другой стороны, подставила щеку для поцелуя миссис Уонноп. Очень мило. Так тоже не делают. Тем утром телефон звонил несколько раз. Валентайн предоставляла матери брать трубку.
Затем надо было приготовить ужин – на это ушло три четверти часа. Было приятно наконец на славу накормить мать – рагу получилось густое, усиленное фасолью. Сама она есть не могла, но этого, к счастью, никто не заметил. Мама сказала, что Тидженс еще не звонил – нехорошо с его стороны.
– Что, немцы еще не убили этого увальня? – вмешался Эдвард. – Ах да, его пристроили в безопасное местечко.
Валентайн с ужасом поглядывала на телефон на комоде, он мог позвонить в любой момент. Эдвард продолжал рассказывать смешные истории о том, как они подшучивали над младшими офицерами на тральщике. Миссис Уонноп внимала вежливо, но отстраненно, как увещеваниям коммивояжера. Эдвард пожелал свежего пива и извлек из кармана монету в два шиллинга. Он, похоже, сильно огрубел. Хотя, возможно, так только казалось. В те времена все очень огрубели – по крайней мере снаружи.
С большим кувшином она отправилась в разливной отдел ближайшего паба – чего раньше ей делать не приходилось. Даже в Илинге хозяйка не позволяла посылать ее в паб – поварихе приходилось ходить за пивом к ужину самой или просить, чтобы его доставили на дом. Возможно, хозяйка лучше следила за домом, чем думала Валентайн, это была добрая женщина, но очень слабая здоровьем, почти весь день проводившая в постели.
При мысли об Эдит Эстель в объятиях Тидженса Валентайн охватывала жгучая ревность. Разве миссис Дюшмен недостаточно ее верного евнуха? Миссис Тидженс сказала: «Миссис Дюшмен его любовница», она не сказала «была». А вдруг она и сейчас с ним?
Занятая своими мыслями, Валентайн даже не волновалась, покупая пиво в разливном отделе. Оказалось, этот отдел ничем не отличался от других, разве что запахом пива и древесной стружки.
Нужно сказать: «Четверть галлона лучшего горького пива», и толстый вежливый продавец с маслянистыми волосами и в белом фартуке возьмет деньги и наполнит кувшин. Ничего особенного. Но как грубо Эдит Эстель обзывала Тидженса! Целая шапка пены, не расплескать бы по дороге… Между прочим, это еще одно доказательство. Некоторые женщины обзывают бывших любовников, и чем глубже были чувства, тем сильнее ярость. Вот оно, «post coitum triste». Печаль, о которой говорил несчастный Дюшмен.
Брат Эдвард долго и неразборчиво рассуждал сам с собой, где лучше встретиться с сестрой в половине восьмого, чтобы хорошенько отметить побывку. Она нервно ловила в его речи названия ресторанов. Потом он, радостно и слегка пошатываясь – четверть галлона многовато для парня, сошедшего с минного тральщика, где совсем нет выпивки, – заявил, что они встретятся в семь двадцать на Хай-стрит и пойдут в паб, а потом отправятся танцевать. В клуб. «Боже мой, – вдруг подумала Валентайн, – а вдруг Тидженс меня позовет? Разделить с ним последнюю ночь. Ведь он мог бы. Сейчас все огрубели – снаружи».