Форд Форд – Каждому свое (страница 57)
Всю неделю Валентайн бродила в странном оцепенении, четко осознавая лишь одно – ей нечего делать в пятницу. С этой мыслью она обводила глазами ряд девочек в шерстяных жакетах и мужских черных галстуках; бежала на трамвай; покупала сушеную рыбу и рыбные консервы, составляющие основу их с матерью рациона; мыла посуду после ужина; требовала жилищного агента починить ванную; корпела над неразборчивыми буквами материнской рукописи. Осознание было и радостным, и грустным, оно не оставляло ее ни на минуту. Наверное, так себя чувствует человек, получивший возможность отдохнуть, потому что его уволили с тяжелой, но любимой работы. Ей теперь нечего делать по пятницам.
Или как будто у нее отобрали недочитанный роман, и она никогда не узнает концовки. То есть она знает сюжет – удачливый и смелый портной расколдовал принцессу – гадкого утенка – и женился, они жили долго и счастливо, и похоронили их в Вестминстерском аббатстве или с пышной церемонией в собственных владениях под рыдания верных вассалов. А вот нашли ли они желанную синюю датскую плитку для ванной комнаты? Этого ей никогда не узнать. Подобные мелочи из чужой жизни составляли огромную часть ее собственной.
Но это не все, чего она лишилась. Со стороны могло показаться, что в их с Тидженсом отношениях ничего не происходит, но в глубине ее души – боже, сколько всего произошло! Произошло под влиянием двух женщин. До сцены с миссис Дюшмен на свете не было девушки, менее заинтересованной вопросами любви и секса, чем Валентайн. Виной тому были месяцы работы прислугой, которые познакомили ее с этой стороной жизни, сорвав завесу тайны и начисто лишив девичьих иллюзий.
Ее моральные принципы в вопросах сексуальности были не слишком устойчивыми, она сама это сознавала. Валентайн, как представительница «прогрессивной» молодежи, вслед за товарищами утверждала, что мораль и этика в этих вопросах совершенно лишние. Находясь, как большинство молодых людей того времени, под влиянием прогрессивных вдохновителей и скандальных авторов, она называла себя сторонницей сексуальной свободы – разумеется, без вульгарности. Так было еще до признаний миссис Дюшмен. А вообще, Валентайн крайне мало задумывалась об этом вопросе.
А задумавшись хорошенько, наверняка признала бы, что презирает сексуальную невоздержанность и считает, что целомудрие следует нести по жизни бережно, как яйцо в ложке. Отец, более мудрый, чем могло показаться с первого взгляда, учил ее восхищаться атлетизмом, и она знала, что хорошая физическая форма требует целомудрия, трезвости, чистоплотности и прочих качеств, которые можно объединить термином «самоотречение». Пожив в Илинге в качестве служанки, она лишь укрепилась в своих идеалах, что было неудивительно в этой компании: молодой хозяин бросил даму в интересном положении, хоть и обещал жениться; пьяница-повариха в зависимости от степени опьянения сыпала комментариями от сочувственных до предельно непристойных. Таким образом, человечество разделилось для Валентайн на возвышенные натуры и просто «материал для кладбищ», ни на что не годный при жизни. К возвышенным она относила людей, которые открыто пропагандировали сексуальную свободу, при этом свято храня целомудрие. Она понимала, что даже светлые души иногда отступают от высоких идеалов, становясь высокомерными Эгериями[71]; но таких, как Мэри Уолстонкрафт, миссис Тейлор и Джордж Элиот, она не принимала всерьез, считая надменными моралистками. А вообще, будучи человеком здоровым и постоянно занятым делом, Валентайн привыкла относиться ко всей этой любовной суете либо с юмором, либо с равнодушием.
Однако столкновение лицом к лицу с сексуальными потребностями Эгерии высшего света оказалось для Валентайн суровым испытанием. Миссис Дюшмен, сдержанная, целомудренная и грациозная, показала оборотную сторону своей натуры – вульгарную и гораздо более грубую в выражениях, чем пьяная повариха. Как она поносила своего любовника! Называла его «тупицей» и «скотиной» – каждым словом раня нежную душу Валентайн, словно с каждым новым ругательством рушились ее внутренние опоры. В ту ночь она с трудом дошла до дома из приходской усадьбы.
Что случилось с ребенком, Валентайн так и не узнала. На следующий день миссис Дюшмен, как всегда, была грациозна, учтива и спокойна. Они никогда больше не обсуждали события той ночи. В душе Валентайн Уонноп появился страшный темный угол, куда она старалась не заглядывать. Среди множества противоречивых чувств искрой мелькало подозрение: а вдруг это Тидженс – любовник ее подруги? Ведь если сопоставить факты… Миссис Дюшмен была в ее представлении возвышенной натурой, и Тидженс тоже. Тем не менее миссис Дюшмен оказалась грязной распутницей.
Чего тогда ждать от Тидженса – он вообще мужчина, а у мужчин сексуальные потребности выше. Ум Валентайн отказывался вмещать в себя эту мысль.
Винсент Макмастер своим присутствием отнюдь не развеивал страхи – ей казалось, что такого человека, как Макмастер, почти неизбежно должны предать женщина или друг. Он будто был создан для этого. Потому что, призналась она себе однажды, какая женщина – если, конечно, у нее есть выбор и возможность (а у миссис Дюшмен возможностей было полно), – предпочтет объятия этого засохшего гриба мужественным рукам Тидженса? Таково было ее мнение. Смутное подозрение со временем укрепилось и даже немного улеглось в голове, когда миссис Дюшмен стала именовать Тидженса тупицей и скотиной – теми же словами, которыми награждала отца своего неродившегося ребенка.
Однако в то же время это означало, что Тидженс бросил миссис Дюшмен, а раз он бросил миссис Дюшмен, он свободен для отношений с ней, Валентайн Уонноп. Разумеется, мысль эта была низменной, но она возникла сама собой, помимо ее воли, и грела ее изнутри. Потом началась война, и муки совести утихли – начало военных действий и неизбежный уход возлюбленного на фронт заставили ее сдаться, признав в себе простое физическое влечение. Ничего другого не оставалось перед лицом ужасов и потерь того времени. Не было другого спасения от постоянных мучительных мыслей об ужасных страданиях, которые постигнут и ее любимого. Не было!
Она сдалась. Она ждала от него слова или взгляда, чтобы воссоединиться. Она пропала. Целомудрие –
О физической стороне дела у Валентайн не было представления. В былые времена, стоило ей оказаться рядом с Тидженсом в одной комнате или даже просто узнать, что он приедет, она весь день напевала себе под нос, всем телом ощущая приятное щекочущее тепло. Она где-то прочла, что алкоголь гонит кровь по поверхностным сосудам тела, вызывая ощущение тепла. Валентайн никогда не пила алкоголь в достаточном количестве, чтобы добиться эффекта, но решила, что именно так и ощущается любовь, – и большего не просила.
Но в последние дни ее обуревали куда более сильные ощущения. Стоило Тидженсу приблизиться, ее начинало неумолимо тянуть к нему, как тянет вниз, когда стоишь на краю пропасти. Кровь бешено пульсировала в венах под влиянием неизведанных природных сил. Так управляет приливами луна.
Однажды она уже почувствовала этот порыв – всего на долю секунды, после долгой поездки теплой летней ночью. Сейчас чувство преследовало ее во сне и наяву, гнало с постели. Ночи напролет простаивала она у открытого окна, глядя, как растворяются в серости утра звезды. Ее то переполняла радость, то сотрясали рыдания, то больно сжималось сердце.
Их долгий разговор с Тидженсом в роскошно обставленной гостиной Макмастера представлялся ей бурной любовной сценой. Это было два года назад – с тех пор он успел побывать на войне. И опять уходил. В тот день она узнала, что такое любовное признание. Это импульс, теплая волна, мурашки по коже. Никто из них не произнес «любовь», но каждым сказанным словом они признавались друг другу в чувстве, как соловей весенней песней.
Каждое слово, произнесенное им в роскошной гостиной Макмастера, было звеном любовной речи. Дело даже не в том, что он «лишь ей одной в целом свете» – он так и сказал! – открыл свои сомнения, тревоги и страхи. Каждое слово, исходящее из его уст и летящее к ней в тот чарующий миг, было наполнено страстью. Скажи он: «Пойдем со мной», она пошла бы за ним на край света, скажи: «Надежды нет», ощутила бы полную безысходность. Поскольку он не сказал ни того ни другого, она услышала: «Таковы обстоятельства, будем жить, как они говорят». И еще услышала, что он, как и она, не то чтобы ангел, но стремится к свету. В тот момент она была на грани. Предложи он ей стать своей любовницей, она не раздумывая согласилась бы. Они и вправду стояли на краю пропасти.
Его воздержанность не только укрепляла ее склонность к целомудрию, но также возвращала ей видение мира – полного добродетельных устремлений. Какое-то время после того разговора Валентайн опять мурлыкала себе под нос, потому что сама душа ее пела. Образ Тидженса вновь стал чист и прекрасен. Последние месяцы за обеденным столом в их конуре в Бедфорд-Парк она смотрела на него так же восхищенно, как когда-то за более блистательным столом в приходском доме. Рана, невольно нанесенная ей миссис Дюшмен, затянулась. Валентайн даже подумала, что безумные речи миссис Дюшмен в ту ночь – следствие страха, не больше. Одним словом, Валентайн Уонноп вновь обрела уверенность, и мир ее опять стал простым и ясным.