Форд Форд – Каждому свое (страница 53)

Пока Тидженс был во Франции, миссис Дюшмен полностью забыла о задолженности, успокоив себя тем, что он, вероятно, вовсе не вернется. Такие увальни обычно погибают. Никакой расписки не осталось, поэтому миссис Тидженс не сможет ничего потребовать. В таком случае все будет хорошо.

Однако через два дня после возвращения Кристофера –  Валентайн именно из ее реплики узнала о его возвращении –  миссис Дюшмен, нахмурившись, воскликнула:

– Этот болван Тидженс в Англии, целый и невредимый! Опять над нами висит долг Винсента. Ах, какая досада! И…

Она внезапно осеклась. Валентайн заметила это, даже несмотря на то, что ее собственное сердце тоже на секунду остановилось. В создавшейся паузе, пока она медленно осознавала услышанную новость, промелькнула мысль: «Странно. Как будто Эдит Эстель перестала его оскорблять ради меня. Как будто она знает».

Но как могла Эдит Эстель знать о ее любви? Невозможно. Ведь она сама только-только догадывалась. Потом ее захлестнула волна облегчения –  он вернулся! Скоро она увидит его здесь, в роскошной гостиной. Их беседы с Эдит Эстель всегда проходили в большой гостиной, там, где она последний раз виделась с Тидженсом. Комната вдруг показалась ей прекрасной, теперь она с радостью сидела в ней в ожидании знатных гостей.

Гостиная и вправду была прекрасна –  стала такой за последние годы. Длинная с высокими потолками, как в доме напротив, у Тидженсов. В центре тускло мерцала огромная хрустальная люстра из приходского дома, многократно отражаясь в выпуклых зеркалах с позолоченными рамами, украшенными фигурками орлов. Множество книг было убрано, чтобы освободить место для зеркал, а также картин Тернера в оранжевых и светло-коричневых тонах –  тоже из приходского дома. Оттуда же приехали гигантский алый с лазоревым ковер, медное ведерко с принадлежностями для камина, занавески китайского шелка, украсившие три высоких окна разноцветными журавлями на сиренево-синем фоне, и отполированные кресла Чиппендейла. Среди всего этого великолепия грациозно бродила, останавливаясь, чтобы поправить чайные розы в знаменитых серебряных вазах, миссис Дюшмен. По-прежнему в темно-синих шелках, с янтарным ожерельем и роскошными черными волосами, завитыми точь-в-точь как у Юлии Домны в музее Лапидар в Арле. Мечты Макмастера сбылись вплоть до пирожных и экзотического чая, который доставляли каждое пятничное утро с Принцесс-стрит. Хотя миссис Макмастер не обладала остроумием знатных шотландок прошлых времен, она умела быть глубокой, нежной и понимающей. Невероятно красивая, эффектная женщина –  темные волосы, темные прямые брови, прямой нос, темно-синие глаза, изогнутые гранатовые губы над точеным, как у классического изваяния, подбородком.

Этикет пятничных собраний был заимствован у королевского двора. Самого знатного –  иногда даже титулованного –  гостя провожали к большому креслу орехового дерева, стоящему особняком у камина, с резной спинкой и обивкой из синего бархата –  бог знает какого века. Миссис Дюшмен кружила рядом, а в особых случаях они с мистером Макмастером оба суетились вокруг. Менее знатных гостей по очереди подводили к влиятельной особе, после чего они рассаживались полукругом в красивые кресла. Еще менее знатные устраивались позади на стульях; почти не знатные стояли группками или томились на обитых алой кожей подоконниках. Когда все были в сборе, Макмастер, встав на уникальный коврик у камина, обращался к знатному гостю с мудрыми высказываниями, иногда вворачивая доброе слово о самом юном присутствующем даровании, чтобы дать ему шанс показать себя.

Волосы Макмастера на тот момент все еще были черны, разве что немного утратили жесткость и стали менее ухоженными, в бороде появилась седина, а зубы, утратив белизну, выглядели менее крепкими. Он носил монокль в правом глазу, что придавало ему слегка безумный вид. А также давало возможность приближать лицо к собеседнику, на которого требовалось произвести глубокое впечатление. В последнее время Макмастер сильно увлекся театром, поэтому в гостиной обычно присутствовало несколько великих актрис –  разумеется, серьезных и уважаемых. В редких случаях миссис Дюшмен провозглашала глубоким голосом со своего конца комнаты:

– Валентайн, подайте чашечку чая его светлости (или, к примеру, сэру Томасу).

Валентайн пробиралась между стульями и креслами с чашкой чая, а миссис Дюшмен добавляла с мягкой снисходительной улыбкой:

– Познакомьтесь с моей подопечной, ваша светлость.

Но в большинстве случаев Валентайн сидела за чайным столиком в одиночестве, обслуживая подошедших к ней гостей.

За пять месяцев пребывания в Илинге Тидженс приходил на литературные пятницы дважды, оба раза сопровождая миссис Уонноп.

Раньше, на заре пятничных приемов, если миссис Уонноп приходила, ее усаживали на трон, где она восседала в ниспадающем траурном платье, напоминая королеву Викторию, и поклонники вереницей тянулись к великой писательнице. Но сейчас! В первый раз миссис Уонноп достался стул во внешнем круге, тогда как трон занял нахальный генерал, когда-то служивший на Востоке, –  ему не удалось прославиться военными заслугами, зато его донесения считались весьма литературными. Миссис Уонноп, впрочем, ничуть не смутилась и весь вечер проговорила с Тидженсом, а Валентайн с удовольствием наблюдала его неуклюжую фигуру рядом с матерью и его очевидную симпатию, проявляемую им с привычной сдержанностью.

Во второй раз на трон усадили совсем еще молодую самоуверенную девицу, которая без конца говорила. Валентайн девицу даже не знала. Миссис Уонноп, веселая как ни в чем не бывало, почти весь вечер простояла у окна. Валентайн и это стерпела –  молодые дарования в любом случае толпились вокруг ее матери, оставив юную ораторшу в одиночестве.

Тут вошла высокая красивая светловолосая дама, изящно и просто одетая. Она застыла в дверях с нескрываемым равнодушием. Остановилась взглядом на Валентайн, но глаза ее скользнули мимо раньше, чем Валентайн успела сказать хоть слово. Золотистые волосы, судя по массивному пучку на затылке, были невероятно густы. В руке она держала несколько визитных карточек, которые с легким недоумением положила на чайный столик. Раньше она здесь не появлялась.

Эдит Эстель к тому времени со второй попытки увлекла молодых людей, окружавших миссис Уонноп, к девице в ореховом кресле, оставив Тидженса с собеседницей у окна в полном одиночестве. Тидженс сразу увидел незнакомку, и у Валентайн не осталось никаких сомнений. Он направился к жене, по диагонали пересекая комнату, и подвел ее прямо к Эдит Эстель, сохраняя совершенно бесстрастное выражение.

Макмастер, находившийся в гуще событий –  на знаменитом коврике, повел себя необыкновенно смешно для стороннего наблюдателя и необъяснимо для Валентайн. Он кинулся к миссис Тидженс с протянутой рукой, потом отдернул руку и слегка отпрянул. Монокль выпал из глаза. Вид у него стал слегка менее безумным, зато волосы на затылке взъерошились. Сильвия, плавно шагая рядом с мужем, протянула ему длинную безжизненную ладонь. Макмастер же поморщился от пожатия, будто его пальцы зажало в тиски. Сильвия неспешно прошествовала к Эдит Эстель, которая вдруг показалась маленькой, невзрачной и даже немного вульгарной. Знатная особа в кресле и вовсе выглядела теперь серой мышью.

В комнате воцарилась полнейшая тишина. Женщины –  все до одной –  пересчитывали складки на юбке Сильвии, прикидывая, сколько на нее ушло ткани. Валентайн знала это, потому что не была исключением. Да, чтобы юбка так сидела, нужно очень много ткани и складок. А сидела она великолепно, плотно облегая бедра, свободно спадала, делая силуэт длинным, походку воздушной, при этом едва доходила до щиколоток. Несомненно, все дело в количестве ткани –  как в случае с килтом шотландских горцев, на который уходит двенадцать ярдов полотна. По воцарившемуся молчанию Валентайн поняла, что каждая женщина в комнате и большинство мужчин если и не знали, что перед ними жена Кристофера Тидженса, то сразу поняли, что новоприбывшая гостья сошла со страниц «Светской хроники» и принадлежит к знатному родовитому семейству. Миссис Свон, недавно вышедшая замуж, на всякий случай пересела поближе к мужу. Валентайн не могла осуждать ее за этот жест.

Сильвия, едва поздоровавшись с миссис Дюшмен, совершенно проигнорировала знаменитость в кресле, несмотря на робкие попытки миссис Дюшмен представить их друг другу, и теперь стояла, оглядывая комнату. Она походила на посетительницу оранжереи, выбирающую подходящий цветок, не глядя на почтительно склонившихся перед ней садовников. Дважды она чуть опустила ресницы, узнав двух штабных офицеров с изрядным количеством нашивок, которые осторожно привстали с мест. Штабные офицеры, бывавшие у Тидженсов, были не самого высокого сорта, но вполне приличной наружности. Валентайн подошла к матери, одиноко стоявшей между двумя окнами. Она успела усадить ее на стул, с пылким негодованием согнав тучного музыкального критика.

Слегка неуверенный, но по-прежнему звучный голос миссис Дюшмен произнес:

– Валентайн! Чашечку чая для…

Валентайн тем временем несла чай для матери. Возмущение победило в ней безнадежную ревность –  если это можно назвать ревностью. Поскольку зачем вообще жить и любить, когда рядом с Тидженсом идет по жизни столь блистательное, изысканное и грациозное совершенство? С другой стороны, у нее было две страсти в жизни, и второй являлась ее мать.