Форд Форд – Каждому свое (страница 50)
Теперь же, глядя на обезумевшую миссис Дюшмен, Валентайн поняла: ее подруга, которую она боготворила и в которую верила свято, как в восход солнца, была любовницей Макмастера почти с первого дня их знакомства. Оказалось, что миссис Дюшмен бывает совсем иной – злобной и ужасно грубой. Она в ярости металась вдоль дубовых стен при свете свечей, с ненавистью выкрикивая ругательства. Вот олух! Неужели не мог позаботиться? Грязный рыбак, нищета портовая!
Серебряные подсвечники и обитые полированным деревом стены не вязались с ее новым образом.
За свою бытность черновой прислугой в Илинге Валентайн многое узнала о плотских нуждах и излишествах, свойственных людям, да и как иначе в обществе пьяницы-кухарки, немощной хозяйки и трех переедающих господ? Подобно бедному работяге, мечтающему о красивой жизни, Валентайн, лежа ночами в каморке под лестницей, представляла себе обетованную землю (далеко-далеко от Илинга и обжирающихся чиновников), где живут люди праведные, чистые помыслами, благоразумные и бескорыстные.
До той страшной ночи она думала, что нашла таких людей. Представляла себе прекрасные умы, которые собираются вокруг ее друзей в Лондоне. Хотела забыть Илинг, как страшный сон. Тидженс как-то сказал, что люди делятся на два типа – созидательные умы или наполнение гробов. Где же эти созидательные умы? Что станет с прекрасным чувством к Тидженсу, которому она до сих пор не смеет дать имени? Будет ли ее сердце по-прежнему петь, когда она готовит чай, а он работает в кабинете матери? Что будет с его – тоже безымянным – чувством? Неужели нельзя сохранить его, не переходя черты, мучал ее вечный вопрос. Глядя, как мечется при свете свечей мертвенно-бледная и растрепанная миссис Дюшмен, Валентайн сказала себе: «Нет. Тигр, затаившийся в траве, рано или поздно прыгнет».
Тидженс, тихо сидящий на противоположном конце стола, долгие взгляды, которые он бросал на нее украдкой от матери… Может быть, его голубые навыкате глаза на самом деле – глаза опасности? Желтые, с узким вертикальным зрачком, готовым расшириться и блеснуть зеленью.
Эдит Эстель нанесла ей непоправимый ущерб – нельзя, пережив такое глубокое потрясение, остаться прежней. Много лет уйдет, чтобы оправиться. Тем не менее она просидела с миссис Дюшмен до самого утра, когда та, рухнув в кресло, отказалась двигаться и разговаривать. И впоследствии Валентайн не ослабила заботы о подруге.
На следующий день началась война. Непрекращающийся кошмар; не отпускающий ни днем ни ночью ужас. Все началось утром четвертого числа, когда брат вернулся из коммунистического летнего лагеря в районе Бродс. Он был сильно пьян, на нем была немецкая фуражка. Он провожал друзей-немцев на поезд. Она никогда раньше не видела пьяного мужчину – еще одно открытие.
Наутро брат протрезвел, но стало только хуже. Красивый смуглый парень, похожий на отца, но с крючковатым материнским носом, слегка неуравновешенный – не до безумия, конечно, но слишком резкий в суждениях. Преподаватели на летних курсах яростно придерживались самых разных мнений. До войны разногласия не имели большого значения. Мать писала для консервативной газеты; брат, когда бывал дома, редактировал статьи для оксфордского протестного журнала. Мама только посмеивалась.
Война все изменила. Обоих охватила жажда крови, они почти не видели друг друга. Воспоминания о первых днях войны останутся с Валентайн навсегда: в одном конце комнаты уже стареющая мать рухнула на колени, не подумав о том, как будет подниматься, и хриплым голосом молит бога дать ей возможность своими руками задушить, замучить, кожу спустить с существа под названием «кайзер»[67]. В другом конце брат, высокий, смуглый, хмурый и язвительный, сжав кулаки, клянет британских солдат на чем свет стоит, желая им гибнуть тысячами в страшных муках. Оказалось, что коммунистический лидер, которого поддерживал Эдвард, не сумел посеять смуту в рядах британской армии. Если точнее, потерпел полный провал – над ним просто-напросто посмеялись, даже не попытавшись из уважения застрелить или утопить. Эдвард решил, что в войне виноваты британские военные. Если бы эти презренные наемники отказались драться, то и остальные миллионы солдат, запуганных и силой согнанных на поле боя, мигом побросали бы оружие.
Тидженс сильно выделялся в общем безумии. Он испытывал сомнения. Валентайн сама слышала – он не раз озвучивал их матери, которая с каждым разом слушала все неохотней. Однажды миссис Уонноп спросила:
– А что думает ваша жена?
– О, миссис Тидженс поддерживает немцев. То есть не совсем так. Некоторые ее друзья-немцы оказались в плену, и она о них заботится. Однако большую часть времени проводит в монастыре, читая довоенные романы. Мысль о боли и страданиях для нее непереносима. Я не могу ее винить.
Миссис Уонноп уже потеряла интерес, зато ее дочь слушала внимательно.
Для Валентайн Уонноп война превратила Тидженса из романтического героя в живого человека – война и разочарование в миссис Дюшмен. Он словно стал менее непогрешимым. Сомневающийся человек гораздо более человечен, он тоже нуждается в еде, и пуговица вон болтается. Она даже подшила ему пуговицу на перчатке.
Однажды в пятницу на приеме у Макмастера у них состоялся долгий разговор – впервые после ночной поездки и аварии.
С тех пор как Макмастер начал проводить литературные пятницы – задолго до начала войны, – Валентайн сопровождала миссис Дюшмен в город утренним поездом и обратно домой вечером. Валентайн разливала чай, миссис Дюшмен курсировала по большой, уставленной книгами гостиной среди литературных талантов и известных журналистов.
В тот раз – сырым и холодным ноябрьским днем – почти никто не пришел, потому что в предыдущую пятницу было необычайно много гостей. Макмастер и миссис Дюшмен отвели некоего архитектора, мистера Спона, в столовую, чтобы показать ему редкий набор эстампов Пиранези[68], который Тидженс где-то раздобыл для Макмастера. Мистер Джегг и миссис Хавиленд сидели вдвоем на банкетке в оконной нише. Они тихо разговаривали. До Валентайн доносилось тихое бормотание. Мистер Тидженс, поднявшись со своего места у камина, подошел к ней. Сказал взять свой чай и присоединиться к нему у камина. Она послушалась. Они сели рядом на кожаную банкетку с ручками из начищенной меди, огонь грел их спины. Он сказал:
– Ну, мисс Уонноп, как поживаете?
Разговор сразу перешел на войну. Невозможно было этого избежать. Она с удивлением обнаружила, что взгляды Тидженса не так уж ужасны – общаясь с друзьями брата, ярыми пацифистами, и слушая рассуждения миссис Дюшмен о морали, она автоматически считала мужчин, не выступающих против войны, похотливыми и жестокими чудовищами – из тех, кто с удовольствием добивает раненых на поле боя. Даже зная, что Тидженс не такой, она все равно держалась за это представление.
Однако Тидженс оказался – она давно подозревала в глубине души – поразительно гибким. Как она могла сомневаться? Она же сама видела, как терпеливо он выслушивает мамины обличительные тирады про кайзера. Тидженс никогда не повышал голоса, не выказывал эмоций.
– Знаете, на что это похоже? – спросил он и, не дожидаясь ответа, продолжил: – Помните новую рекламу мыла – плакаты, где картинка меняется в зависимости от угла зрения? С одной стороны можно прочесть «Мыло обезьянки», а с другой – «Легко смывается». Мы с вами смотрим под разными углами, видим одно и то же, но читаем разные послания. Возможно, если бы мы встали рядом, то прочли бы нечто третье. Однако надеюсь, мы уважаем друг друга. Мы оба честны. По крайней мере, лично я уважаю вас безгранично и надеюсь, вы меня не осудите.
Она молчала. За их спинами потрескивал огонь. Мистер Джегг на другом конце комнаты говорил что-то об «отсутствии координации в верхах».
Тидженс внимательно смотрел на нее.
– Вы не осудите меня? – настаивал он, поскольку она упорно молчала. – Мне будет грустно, если…
– Но ведь война – это сплошные страдания! Столько боли! Столько мук! Я перестала спать. Совсем. Ни одной ночи не спала нормально, с тех пор как… Как подумаю о ночах… там… Ночью еще страшнее, еще мучительней.
Она чувствовала, что теряет над собой контроль перед лицом своего худшего страха. Он сказал «надеюсь, вы меня не осудите». Это звучало как прощание. Значит, ее мужчина тоже уходит на фронт.
Именно поэтому она потеряла покой и сон, подспудно ожидая, что однажды он попрощается с ней, вот так, одним предложением. А его «мы с вами» и «мы оба» теперь казались ей признанием в любви.
К ним подошел мистер Джегг. Миссис Хавиленд была уже в дверях.
– Оставим вас говорить о войне, – сказал мистер Джегг. – Лично я верю, что наш основной долг – сохранить красоту там, где это возможно. Свято верю.
Валентайн осталась наедине с Тидженсом и тихим ноябрьским днем.
«Сейчас он меня обнимет. Непременно! Непременно обнимет!» – говорила она себе. Глубокое потаенное чувство поднималось на поверхность сквозь нагромождения мыслей. Она уже ощущала себя в его объятиях, вдыхала запах его волос – необычный, похожий на слабый аромат яблока.
«Обними, обними меня!» – мысленно твердила она. С силой нахлынуло воспоминание об их ночной поездке и том моменте – ошеломительном миге, – когда она, выбравшись из белого тумана на слепящий свет, почувствовала, как он потянулся к ней всем телом, и ее тело потянулось в ответ. Это было как вспышка, как падение во сне. Она вспомнила белый диск солнца в серебряной дымке и навсегда объединившую их долгую теплую ночь.