Форд Форд – Каждому свое (страница 41)
Тидженс не питал иллюзий по поводу службы. Знал, что с ним будут обращаться не как с героем, а как с паршивым псом, был наслышан об издевательствах сослуживцев, суровом быте, тяжелых винтовках и карцерах. Его полгода будут муштровать в пустыне, а потом швырнут на передовую, где он и поляжет на чужой земле. И все же такая перспектива казалась Тидженсу глубоко умиротворяющей – он никогда не искал легкой жизни, особенно теперь. Мальчик здоров. Сильвия, с учетом накопленных ими денег, очень богата и – он был уверен – будет хорошей матерью, если убрать из ее жизни главный раздражитель – его самого.
Возможно, он выживет, однако после изнуряющих физических нагрузок уже не будет прежним – он вернется человеком с ясным умом и закаленным телом. В глубине души Тидженс всегда стремился к святости, ставя перед собой задачу жить с волками, но не выть по-волчьи. Это стремление, конечно, причисляло его к романтикам. Тидженс этого не отрицал. Тут уж ничего не поделаешь. Ты либо стоик, либо эпикуреец, либо халиф, купающийся в роскоши, либо иссушенный ветром дервиш – надо выбирать что-то одно. Он желал стать святым англиканского образца – по примеру своей матери – без монастыря, ритуалов, обетов и чудодейственных реликвий. Именно такую святость и подарил бы ему Легион. Безо всякой мистики. Чего еще хотеть английскому джентльмену, потомку полковника Хатчинстона?[63]
Вспомнив о светлых идеалах, от которых, впрочем, не отступился и сейчас, в мрачное время, Тидженс со вздохом вернулся мыслями в собственную столовую. Казалось, он долго раздумывал над ответом. Лорд Порт Скасо успел почти вплотную придвинуть стул к Сильвии и, склонившись к ней, расписывал несчастья сестры, состоявшей в браке с душевнобольным. Тидженсу стало безумно себя жаль. Он потерял остроту ума, расплылся, практически разорен и оклеветан до такой степени, что временами сам верит в свою порочность – ведь невозможно долго противостоять людской молве и не повредиться при этом рассудком. Против бури долго не устоишь – все равно согнешься под ветром. Мысли его замерли, глаза остановились на письме Сильвии, лежащем на скатерти. Тут мысль его зацепилась за одну из размашисто написанных строк:
Тидженс быстро припомнил их разговор. Он сказал лорду Скасо, что уже знает о письме. Но не сказал, когда именно узнал. Сказал, что одобряет Сильвию. Тидженс выпрямился. Какое мучение так медленно соображать!
Он прокрутил в голове поездку из Шотландии и предшествующие события.
Однажды утром Макмастер объявился за завтраком в их фермерском доме, возбужденный и суетливый, в кепке и новом пиджаке из твида. Попросил пятьдесят фунтов, чтобы расплатиться в каком-то месте около… около… Берика! – вдруг пришло название.
Значит, дислокация такова. Сильвия в Бамборо на побережье недалеко от Вулера, Тидженс – к северо-востоку, в вересковой пустоши. Макмастер – на северо-востоке от Тидженса, недалеко от границы с Шотландией, в безлюдном живописном месте. Макмастер и миссис Дюшмен оба хорошо знают эти места и без конца обмениваются литературными ассоциациями. Ах, Шира! Ах, Маида! Ах, малышка Марджори![64] Макмастер мог бы написать целое исследование, и миссис Дюшмен всячески бы его поддержала.
Насколько Тидженс знал, они стали любовниками после одной ужасной сцены, когда Дюшмен, разбушевавшись, накинулся на жену, а Макмастер, оказавшись рядом, вступился за нее. Типичная женская реакция. Тидженс не одобрял их связь. А теперь они еще и проводили вместе неделю, если не больше. Дюшмен к тому времени находился в доме для умалишенных.
Однажды утром они, встав пораньше, отправились на рассвете кататься по озеру на лодке и провели вместе чудесный день, наверняка цитируя «Бок о бок стоя, протяну я руку» и другие стихотворения Габриэля Данте Россетти, чтобы оправдать свой грех. А причаливая, буквально ткнулись носом лодки в семейство Порт Скасов, которые, как оказалось, ночевали в отеле на озере. Вечером к ним присоединился мистер Браунли. Бывают же неудачные совпадения!
Макмастеры страшно растерялись, хотя леди Порт Скасо была невероятно любезна с миссис Дюшмен, всем видом показывая, что она им друг и ее не следует опасаться. Однако Макмастер и миссис Дюшмен от волнения ничего не замечали. Сильнее всего их расстроил Браунли: он, зная, что Макмастер друг Тидженса, был не слишком вежлив. Браунли на всех парах примчался из Лондона на автомобиле, чтобы посоветоваться с дядей по поводу политики банка в сложной ситуации.
Макмастер, на всякий случай решив не ночевать в гостинице, отправился в Джеборо или Мелроуз и вернулся лишь с рассветом. В пять часов утра состоялся крайне неприятный разговор с миссис Дюшмен, которая с ужасом обнаружила, что находится в положении. В первый раз за все время, проведенное вместе, оба потеряли самообладание, причем совершенно, и миссис Дюшмен наговорила Макмастеру множество невероятных вещей.
В результате, когда Макмастер появился за завтраком у Тидженса, он был сам не свой. Попросил Тидженса поехать на машине в гостиницу, оплатить счет и отвезти миссис Дюшмен в Лондон – она была явно не в состоянии путешествовать в одиночестве. Также Тидженсу доверялось примирить миссис Дюшмен с Макмастером и одолжить последнему пятьдесят фунтов, так как чек невозможно было обналичить. Тидженс раздобыл деньги у старой няни, которая, не доверяя банкам, носила внушительное количество пятифунтовых купюр в кармашке, пришитом к нижней юбке. Макмастер, забирая деньги, сказал:
– Вместе с этими деньгами я должен тебе ровно две тысячи гиней. Я непременно верну деньги на следующей неделе.
Тидженс вспомнил, как обеспокоенно попросил:
– Не надо! Умоляю тебя! Помести Дюшмена под опеку как душевнобольного и не прикасайся к его состоянию. Очень тебя прошу. Ты не представляешь, во что впутался. Ты ничего мне не должен и всегда можешь на меня рассчитывать.
Тидженс ни разу не наводил справки о том, что миссис Дюшмен сделала с поместьем мужа, вступив во владение. Ему чудилось, что Макмастер к нему охладел, а сама миссис Дюшмен его ненавидит. Много лет Макмастер время от времени занимал у него по несколько сотен за раз. Роман с миссис Дюшмен обошелся ее возлюбленному дорого, он проводил почти все выходные в Рае в дорогой гостинице. Кроме того, всем известные литературные пятницы проводились уже несколько лет и требовали новой мебели, книжных переплетов, ковров, а также ссуд талантам – по крайней мере, до того, как Макмастер начал влиять на королевскую благотворительную комиссию. Таким образом, сумма выросла сначала до двух тысяч фунтов, потом до двух тысяч, но уже гиней[65]. И еще ни разу до того дня Макмастер не предлагал вернуть деньги.
Макмастер утверждал, что не посмеет сопровождать миссис Дюшмен, потому что на этом поезде поедет на юг весь Лондон. Так оно и вышло. Лондонцы набивались в вагоны в огромных количествах на всех станциях и полустанках всю дорогу – начался «великий исход» третьего августа 1914 года. Тидженс сел в Берике, где к поезду подсоединили несколько дополнительных вагонов, и, всучив пять фунтов кондуктору, который не мог обещать, что их не побеспокоят, потребовал отдельное купе, где миссис Дюшмен могла бы спокойно выплакаться. В уединении она пробыла недолго – отдельное купе сыграло злую шутку. Сэндбахи с компанией, вероятнее всего, погрузились в Вулере; Порт Скасо с женой и племянником где-то еще. У них закончился бензин, и они не смогли заправиться, даже будучи банкирами. Макмастер, который в итоге ехал тем же поездом, спрятавшись среди матросов, встретил миссис Дюшмен на вокзале Кингс-Кросс, и история на этом, казалось бы, закончилась.
Придумав, что сказать, Тидженс облегченно вздохнул. Ему хотелось поскорее покончить с разговором.
– Время идет, Порт Скасо. Давайте решим вопрос с письмом, если не возражаете.
Порт Скасо будто очнулся ото сна. Он увлеченно доказывал миссис Тидженс пользу реформы закона о разводах – это было одним из его любимых занятий.
– Да-да! Конечно! – откликнулся он.
– Значит, так, – медленно начал Тидженс, – Макмастер женат на миссис Дюшмен ровно девять месяцев. Запомнили? Миссис Тидженс не знала о браке до сегодняшнего вечера. В своей жалобе она указывает именно этот срок. Она правильно сделала, написав жалобу. Я ее полностью поддерживаю. Однако если бы она знала, что Макмастеры женаты, то не стала бы писать. Если бы я знал, что она собирается написать, я попросил бы ее не делать этого. Если бы я попросил ее не делать этого, то она, конечно, не стала бы. Когда вы пришли, я уже знал о письме. Я узнал о нем во время ланча, всего десять минут назад. Я, без сомнения, услышал бы о нем раньше, но сегодня обедаю дома первый раз за четыре месяца. Сегодня я получил назначение, и в связи с этим мне на сутки дали увольнительную. Я несу службу в Илинге. Сегодня мне первый раз предоставился случай обстоятельно поговорить с миссис Тидженс. Вы все поняли?
Порт Скасо уже бежал к Тидженсу с протянутой для пожатия рукой, сияя, как жених, и всем существом излучая доброжелательность. Тидженс убрал под стол правую руку, чтобы избежать розовой пухлой ладони Порта Скасо, и холодно продолжил: