Форд Форд – Каждому свое (страница 40)
– Но вы же… не можете знать… о содержании…
Тидженс к письму не прикоснулся, оно так и осталось лежать перед ним на столе, и со своего места прочитал крупные буквы на сине-серой бумаге:
«Боже, откуда Сильвия набралась таких выражений?» – подумал Тидженс.
– Я уже сказал вам, что знаю о письме и полностью одобряю действия миссис Тидженс.
Он смотрел стальными синими глазами в доверчивые карие очи лорда Скасо, всем видом говоря: «Думайте что хотите, черт вас побери».
Доверчиво-карие очи тоже смотрели не отрываясь, наполняясь страданием.
– Боже! Но ведь… – пробормотал лорд Скасо.
Он привык прятаться от жизни, занимаясь делами англиканской церкви, бракоразводной реформой и постройкой спортивных центров, и, столкнувшись с человеческой драмой, совершенно растерялся.
В полных горя карих глазах стоял немой вопрос: «Неужели любовница вашего лучшего друга миссис Дюшмен была и вашей любовницей тоже и вы теперь, пользуясь случаем, хотите облить их грязью?»
Тидженс подался вперед, сделав взгляд как можно более непроницаемым, и произнес медленно и очень отчетливо:
– Миссис Тидженс, вероятно, была не в курсе всех обстоятельств дела.
Порт Скасо вжался в спинку стула.
– Не понимаю! – сказал он. – Ничего не понимаю! И как прикажете поступить? Вы же не хотите, чтобы я принял меры?
Тидженс, почувствовав себя хозяином положения, продолжил:
– Вам лучше поговорить с миссис Тидженс. Я выскажусь позднее. Но миссис Тидженс совершенно права. Дама под плотной вуалью приходит сюда каждую пятницу и остается до утра. Или вы хотите смягчить ход разбирательства?
Порт Скасо покосился на Сильвию.
– Я, право, не знаю. Моя дорогая Сильвия… то есть миссис Тидженс, речь идет о двух крайне уважаемых людях. Вопрос тут спорный. Лично я всей душой радею за предоставление права развода – гражданского развода, в случаях, когда один из супругов находится в доме для умалишенных. Я же присылал вам памфлеты Э. С. П. Хейнса![60] Вы, как римская католичка, придерживаетесь строгих взглядов. Уверяю вас, я тоже противник вседозволенности.
Лорд Скасо становился все более красноречив, потому что и правда поддерживал разводы всей душой, поскольку одна из его сестер была замужем за сумасшедшим. Ее мучительная ситуация была единственным человеческим горем, которое ему довелось видеть лично.
Сильвия пристально посмотрела на Тидженса, как ему показалось, прося совета. Он посмотрел ей в глаза, потом на лорда Скасо, ожидающего от Сильвии ответа, потом опять на жену. «Послушай его немного. Мне надо подумать», – пытался сказать он.
Первый раз в жизни ему понадобилось время, чтобы просчитать следующий ход.
Он начал искать выход с тех пор, как Сильвия рассказала ему, что написала в коллегию юристов письмо, изобличающее Макмастера и его даму сердца; с тех пор, как Сильвия напомнила ему о той поездке из Лондона в Эдинбург, когда он обнимал миссис Дюшмен.
Это было накануне объявления войны. Тидженс с необыкновенной ясностью вспоминал северные пейзажи, но никак не мог соотнести их с названиями. Его возмущало, что вылетели из головы именно названия. Раньше он знал все населенные пункты от Берика до самого Йорка. Когда забывались события, он не так расстраивался. События того дня он вообще предпочел бы забыть, как и всю хронологию романа Макмастера. Тем более что на следующий день случилось нечто, после чего все утратило важность. Плачущая на его плече миссис Дюшмен в закрытом купе не казалась ему важным воспоминанием. У любовницы его близкого друга выдалась трудная неделя, окончившаяся бурной ссорой. Разумеется, ей необходимо было выплакаться – миссис Дюшмен, как и Тидженс, всегда была слишком сдержана в проявлении чувств. По правде говоря, миссис Дюшмен ему не нравилась, да и она, он был уверен, сильно его недолюбливала, их объединяла исключительно любовь к Макмастеру. Генерал Кэмпион, однако, этого не знал. После отправления поезда генерал, проходя по коридору, заглянул в купе. Как же называлась станция?
Донкастер? Нет! Дарлигтон? Тоже вряд ли. В Дарлингтоне находится модель «Ракеты»[61], огромного неуклюжего паровоза. Дарем? Нет! Алник? Нет! Вулер? Ах да – Вулен! Пересадка на Бамборо!
В Бамборо они с Сильвией гостили у Сэндбахов в одном из их загородных поместий. Он вспомнил целых два названия сразу. Это хороший знак. Может быть, даже переломный момент. Теперь начнут всплывать имена и названия, которые так и крутятся на языке. Но он отвлекся.
Итак, Сэндбахи, Сильвия, он сам
Когда к компании присоединился генерал, Тидженс быстро уехал. Отношения их так и не наладились после аварии, они виделись всего лишь раз – во время судебного заседания. Миссис Уонноп без малейших колебаний подала на генерала в суд за порчу лошади. Животное все же выжило, но не тянуло ничего тяжелее косилки для крикетного поля. Миссис Уонноп выступила против генерала отчасти ради денег, отчасти чтобы иметь официальную причину порвать с Сэндбахами. Генерал, ничуть не уступая в упрямстве, не моргнув глазом дал ложные показания, ибо даже самый благородный и добрый человек в мире готов притеснить вдову и сирот, когда подвергают сомнению его водительские навыки, утверждая, что он не посигналил перед очень опасным поворотом. Тидженс заявил под присягой, что сигнала не было, генерал – что был. Ошибаться никто из них не мог, ибо автомобиль генерала издавал отвратительно протяжный звук, похожий на вопль перепуганного павлина. В результате Тидженс не виделся с генералом до конца июля. Генерал потратил солидную сумму на судебные расходы, а после выплатил миссис Уонноп пятьдесят фунтов. Инцидент был достаточным и вполне достойным поводом для двух джентльменов прекратить общение. Леди Клодин не вмешивалась – она знала, что генерал не подал сигнал, но держала это в тайне, боясь расстроить вспыльчивого брата. Она осталась в близких отношениях с Сильвией, была сдержанно любезна с Тидженсом и в отсутствие генерала приглашала Уоннопов на приемы. Также дружила с миссис Дюшмен.
В Бамборо Тидженс с генералом встретили друг друга со сдержанной любезностью, как и подобает английским джентльменам, которые пару лет назад обвинили друг друга в даче ложных показаний после автомобильной аварии. На следующее утро они страшно поругались, вернувшись к вопросу, подал ли генерал сигнал перед поворотом. Под конец генерал уже кричал во весь голос, забыв о приличиях:
– Тысяча чертей! Эх, был бы ты под моим командованием!
Тидженс в ответ процитировал и назвал номер параграфа воинского устава о наказании для высокопоставленных офицеров, притесняющих подчиненных из-за личных ссор. Генерал, закашлявшись от возмущения, даже перестал сердиться.
– Что у тебя в голове творится, Крисси! – воскликнул он. – Зачем тебе устав? И откуда ты знаешь, что это параграф шестьдесят шесть? Я и сам устав не помню.
И добавил серьезно:
– Зачем ты вообще ввязался в эту историю?
Покинув генерала, Тидженс провел несколько дней на природе – в вересковой глуши с сыном, няней, сестрой Эффи и ее детьми. Последние счастливые часы. Не так уж много их выпало на долю Тидженса. Он был доволен. Играл с сынишкой, радуясь, что тот окреп и поздоровел. Гулял с сестрой Эффи – крупной и некрасивой женой священника. Им было совершенно не о чем поговорить, но иногда они вспоминали мать. Местность напоминала Гроуби, и от этого обоим было хорошо. Они жили в скудно обставленном простом фермерском доме, ели пахту и сыр уэнслидейл. Именно о такой – простой и скромной жизни он всегда мечтал, именно она дарила его душе покой.
Тидженс знал, что скоро начнется война. Твердо знал с того самого момента, когда прочел новость об убийстве эрцгерцога Франца Фердинанда. Но мог ли он вообразить, что его страна тоже примет в ней участие? Тидженс любил Англию за бесконечные вересковые пустоши, раскидистые вязы, пушистые холмы и небесную синь. Война невидимым покрывалом, ядовитым, как заводские выбросы, опустится на холмы, вязы и вереск, не оставив ничего, кроме унижения.
«Мы не созданы ни для побед, ни для поражений, мы не способны быть честными ни с врагами, ни с друзьями. Даже сами с собой», – думал он.
Нет, вообразить, что его страна ввяжется в войну, Тидженс не мог. Думал, правительство будет отсиживаться, а потом присвоит французский порт на Ла-Манше или пару немецких колоний в награду за нейтралитет. Нет, он не будет в этом участвовать. Он вступит во Французский иностранный легион, это будет смыслом жизни и настоящим испытанием на прочность (вторым после брака с Сильвией).
Тидженс восхищался французами – их потрясающей организованностью и практичностью, логичностью мышления и достижениями в искусстве; тем, что они не боготворят промышленность, и, самое главное, их верностью эпохе Просвещения. Как отрадно было бы служить – пусть даже холопски, народу, который смотрит на вещи трезво и спокойно, не лицемеря и не изворачиваясь, не погрязая в пошлом комфорте и разврате. Он был готов сидеть в казарме, начищая значок перед походным маршем по бескрайним равнинам под безжалостным алжирским солнцем.