Форд Форд – Каждому свое (страница 37)
– Твой мозг пострадал? Как же ты теперь? – ужаснулась Сильвия.
Поскольку вопрос был риторическим, Тидженс не ответил.
То, как поспешно он побежал к телефону, как только ему напомнили фамилию Меттерних, убедило Сильвию, что последние четыре месяца он не притворялся больным, чтобы вызвать сочувствие и продлить отпуск для поправки здоровья. Друзья Сильвии без малейшего зазрения совести имитировали контузию и хвастались этим. Порядочные и, насколько она знала, храбрые мужья ее подруг открыто говорили, что, когда им надоест «там», они выкроят отпуск и продлят его, симулируя сложно поддающуюся лечению контузию определенного типа. В общем круговороте вранья, распутства, пьянства и разных ужасов симуляция контузии казалась Сильвии невинным пустяком. Пусть мужчины проводят время на приемах или, как Тидженс в последние месяцы, в четырех стенах среди пыльных книжек (он посещал только миссис Уонноп, чтобы помочь ей со статьями). Главное, чтобы они были заняты делом и не убивали друг друга.
– Может быть, расскажешь, что все-таки с тобой случилось? – спросила она.
– Я и сам толком не понял, – ответил он. – Раздался треск – вероятно, взрыв – совсем рядом в темноте. Ты уверена, что хочешь знать подробности?
– Да, я хочу знать.
– Дело в том, – продолжил Тидженс, – что я не помню, что именно произошло и что я делал после. Три недели будто выпали из жизни. Очнулся в полевом госпитале, забыв даже, как меня зовут.
– Это не просто такое выражение? Ты действительно не помнил своего имени?
– Чистая правда, – ответил Тидженс. – Я лежал в госпитале, а твои друзья сбрасывали на него бомбы.
– Не называй их моими друзьями! – отрезала Сильвия.
– Прошу прощения! Я неосторожно выразился. Проклятые немцы сбрасывали с самолетов бомбы на больничные бараки. Вероятно, они не знали, что это госпиталь, бомбили по чистой случайности.
– Не надо при мне защищать немцев. И вообще никого, кто убивает других людей.
– Я тогда очень расстроился, – продолжал Тидженс, – я как раз писал предисловие к книге об арминианстве.
– Ты написал книгу? – Сильвия оживилась, подумав, что это может принести им деньги. Ей часто говорили, что Тидженсу следовало бы писать.
– Нет, не написал. В госпитале я начисто забыл, что такое арминианство.
– Арминианство – ересь! – резко сказала Сильвия. – Которую ты много лет изучаешь.
– Именно! – воскликнул Тидженс. – Но в госпитале я ничего не помнил. Сейчас я уже многое восстановил, но тогда очень расстроился. Как писать предисловие на совершенно незнакомую тему? Впрочем, для военного эти знания все равно лишние. Однако не помнить своего имени страшно неприятно. Я лежал и волновался, думал: как будет стыдно, если подойдет медсестра и спросит, как меня зовут, а я не помню. Конечно, имя было написано на бирке, пришитой к воротнику, но я забыл, что так делают с ранеными. А потом несколько человек пронесли куски этой медсестры в другой конец барака – очевидно, немецкие бомбы достигли цели. Бомбежка все еще продолжалась.
– Боже правый! – воскликнула Сильвия. – Мимо тебя пронесли мертвую медсестру?!
– Если бы! Бедняжка была еще жива. Ее звали Беатрис Кармайкл – первое имя, которое я выучил после того, как пришел в себя. Сейчас она, разумеется, мертва. Когда ее пронесли, проснулся парень на соседней койке, его голова была обмотана бинтами, пропитанными кровью. Он скатился на пол, подполз ко мне и без единого слова принялся меня душить.
– Невероятно! – сказала Сильвия. – Прости, но я тебе не верю. Ты офицер, они не могли пронести раненую медсестру прямо перед твоим носом. Они должны были знать, что твоя сестра Каролина тоже была медсестрой и погибла.
– Кэрри, – сказал Тидженс, – утонула вместе с плавучим госпиталем. Слава богу, я не связал ее с той медсестрой. Но неужели ты полагаешь, что вдобавок к имени, рангу и дате поступления на моей табличке было написано: «Сестра и два брата погибли, отец умер от горя»?
– Погибло двое братьев? Я носила траур по одному брату и сестре.
– Двое. Но я хотел рассказать о том парне, который меня душил. Он душераздирающе вопил, набежали санитары, оттащили его, сели сверху. Он кричал: «Вера! Вера!» с интервалами в две секунды (я измерял по собственному пульсу) до четырех часов утра, пока не умер. Не знаю, было ли это религиозным призывом или женским именем, но он мне сильно не нравился, потому что с него начались мои мучения. Я знал одну девушку по имени Вера. Никакой романтики – она была дочерью папиного главного садовника, шотландца. Каждый раз, когда он говорил «Вера», я пытался вспомнить фамилию. Вера… Вера… Как ее звали? Я не мог вспомнить фамилию дочери садовника отца!
– И как ее фамилия? – рассеянно спросила Сильвия.
– Не знаю… До сих пор не знаю. Дело в том, что, когда я не смог вспомнить ее фамилию, я понял, что совершенно невежественен, как малый ребенок, и еще больше забеспокоился. В Коране сказано… Я каждый день читаю Британскую энциклопедию в гостях у миссис Уонноп и уже дошел до буквы К. Так вот, в Коране сказано: «Ущемленная гордость приносит сильному человеку самое большое страдание». Конечно, я быстро выучил наизусть воинский устав, основные положения военного права и все последние боевые инструкции. Больше от британского офицера ничего не требуется.
– О, Кристофер! Ты читаешь энциклопедию? Это грустно. Ты так ее презирал.
– Это и есть «ущемленная гордость», – сказал Тидженс. – Я запоминаю все, что читаю или слышу сейчас. Но я еще не добрался до буквы М, не говоря уже о последующих буквах. Поэтому я волновался из-за Меттерниха и Венского конгресса. Я пытаюсь что-то вспомнить сам, но пока не получается. Понимаешь, будто часть моих воспоминаний стерли начисто. Иногда за одним именем всплывают другие. Когда ты напомнила про Меттерниха, всплыли Каслри, Веллингтон и кто-то еще. Департамент за это уцепится. Меня уволят за слабоумие. Хотя на самом деле за то, что я воевал. Но скажут, что им не нужен сотрудник, знания которого ограничиваются энциклопедией (а в моем случае – энциклопедией до буквы К). Еще я отказался подтасовывать данные, чтобы выставить французов в плохом свете. Меня недавно попросили заняться этим, пока я в отпуске. Я отказался. Видела бы ты их лица!
– Ты действительно потерял на войне двух братьев?
– Да, – ответил Тидженс. – Мы звали их Кудряш и Долговязый. Ты никогда их не видела, они всегда были в Индии. Ничем особенно не выделялись.
– Двух братьев… – протянула Сильвия. – Я написала твоему отцу только про одного – Эдварда. И про сестру Каролину. В том же письме.
– Кэрри тоже ничем не выделялась. Занималась благотворительностью. Насколько я помню, она тебе не нравилась. Кэрри была прирожденной старой девой.
– Кристофер! Ты до сих пор считаешь, что твоя мать умерла от горя, потому что я тебя бросила?
– Боже, разумеется, нет! Никогда так не думал и не думаю. Я знаю, что она умерла не от этого.
– Значит, – воскликнула Сильвия, – она умерла от горя, когда я вернулась. Ты ведь не будешь отрицать? Я наблюдала за тобой, когда ты читал телеграмму в Лобшайде. Мисс Уонноп – будь она неладна! – переслала телеграмму из Рая. Я помню даже штемпель. У тебя все было написано на лице – ты думал, что я погубила твою мать, но не хотел показывать своих мыслей. Возможно, вообще не хотел сообщать мне о ее смерти. Тебе все же пришлось сообщить, потому что мы не могли появиться в обществе в Вейсбадене не в трауре. Ты увез меня в Россию, лишь бы не идти со мной на похороны.
– Я увез тебя в Россию, – повторил Тидженс. – Да, теперь припоминаю… Сэр Роберт Инглби отправил меня помочь британскому генеральному консулу со статистическим отчетом о Киевском правительстве. Киев считался многообещающим промышленным регионом. Сейчас уже не считается, разумеется. Я ни пенни не увижу из вложенных денег. Я тогда думал, что поступаю умно. Деньги были из средств матери. Да, верно.
– Ты не повез меня на похороны, чтобы не осквернять ее память моим присутствием, так ведь? – настаивала Сильвия. – Или боялся, что рядом с телом матери не сможешь скрыть, что, по твоему мнению, я ее убила? Не отрицай! И не пытайся вывернуться, сославшись на то, что не помнишь тех дней. Мы все восстановили: я убила твою мать, мисс Уонноп переслала телеграмму. Может быть, это она виновата? Может быть, ты сам во всем виноват? Ты ворковал с этой девицей в Рае, пока мать находилась при смерти, а жена – в Лобшайде.
Тидженс вытер лоб платком.
– Ладно, оставим, – сказала Сильвия. – Я уж точно не имею права ставить вам палки в колеса. Если вы любите друг друга, то имеете право на счастье. Полагаю, она сделает тебя счастливым. Я католичка, поэтому не могу развестись, но я никоим образом не буду усложнять вам жизнь, а вы оба люди разумные, что-нибудь придумаете. Учись у Макмастера и его любовницы. Но скажи мне, Кристофер Тидженс, неужели тебе не приходило в голову, как гнусно ты со мной поступил?
Тидженс искоса, по-птичьи, поглядывал на жену.
– Почему, – продолжала обличать Сильвия, – почему ты ни разу в жизни не сказал мне: «Шлюха! Ты убила мою мать! Гори в аду!» Если бы ты хоть словом обмолвился о сыне… или о Перуоне. Возможно, мы стали бы ближе.
– Ты, разумеется, права, – ответил Тидженс.