Форд Форд – Каждому свое (страница 36)

– Ради всего святого, перестань! –  резко перебила Сильвия. –  Ты почти заставляешь меня поверить. Говорю тебе –  мама сойдет с ума. Ее ближайшая подруга –  герцогиня Тонер Шато-Эро.

– Что поделаешь? Твои ближайшие друзья –  Мед… Мед… Забыл, как дальше. Австрийские офицеры, которым ты носишь цветы и конфеты. Сколько шуму было. Мы воюем с ними, но ты ведь не сошла с ума.

– Не уверена, –  вздохнула Сильвия.

Она погрустнела. Тидженс сосредоточенно уставился на скатерть.

– Мед… Мет… Кос… –  бормотал он.

– Помнишь стихотворение, которое называется «Где-то»? Оно начинается словами «Где-то… –  но где? –  лик невидимый есть»?[54]

– Прости, не припомню. До поэзии я еще не дошел.

– Перестань! –  вновь воскликнула Сильвия. –  Тебе нужно быть в Военном министерстве в четыре пятнадцать, верно? Который час?

Она отчаянно хотела выложить плохую новость до его ухода и в то же время отодвинуть этот момент как можно дольше. Поэтому тянула время, занимая Тидженса разговором. Можно сказать: «Подожди! Мне нужно кое-что тебе сообщить». А вдруг он не расположен ее слушать? Еще нет двух. Значит, в запасе еще часа полтора.

Чтобы поддержать разговор, она сказала:

– Полагаю, твоя мисс Уонноп делает бинты или служит в женском вспомогательном корпусе. Делает что-нибудь героическое.

– Нет, она пацифистка. Такая же, как ты. Не настолько импульсивная, зато более убедительная. Боюсь, она окажется в тюрьме еще до окончания войны.

– Нелегко тебе с нами, должно быть, –  заметила Сильвия. –  Ей ярко вспомнился разговор с одной знатной дамой с крайне неподходящим прозвищем Глорвина[55].

– Полагаю, с ней ты все время говоришь о подобных вещах? Вы же каждый день видитесь.

Этим вопросом Сильвия рассчитывала занять Тидженса еще на пару минут. Поэтому слушала безо всякого интереса, улавливая лишь общий смысл. Он каждый день заходил на чай к миссис Уонноп. Она переехала в место, которое называется Бедфорд-Парк, совсем рядом с его ведомством, всего в трех минутах. Военное министерство поставило в общественных парках в этом районе множество бараков. Дочь миссис Уонноп он видел всего раз в неделю –  в лучшем случае. О войне они никогда не говорили, это была слишком неподходящая тема для девушки –  слишком болезненная. Речь Тидженса постепенно теряла связность.

Они изредка разыгрывали эту комедию, ведь невозможно жить в одном доме и совсем не общаться. Вот они и разговаривали –  иногда подолгу и вежливо, каждый думая о своем, пока разговор не сходил на нет.

Сильвия, чтобы досадить Тидженсу, ненавидевшему монастыри и считавшему, что вероисповедания не должны смешиваться, завела привычку проводить время в уединении с англиканскими монахинями и с тех пор стала часто без остатка уходить в свои мысли. Вот и сейчас она лишь смутно отдавала себе отчет, что серая бесформенная глыба –  это Тидженс, а широкая белая полоса –  обеденный стол. Еще книги… Но внутренним взором она видела другую фигуру и другую комнату, а именно Глорвину на фоне книг ее мужа, поскольку знатная дама приняла Сильвию в библиотеке.

Глорвина, мать двух, без сомнения, лучших подруг Сильвии, сама ее пригласила. Она хотела мягко, как будто в шутку, пожурить Сильвию за полное равнодушие к патриотической деятельности. Предложила рассказать, где можно оптом купить готовые подгузники для малышей, чтобы затем пожертвовать какой-нибудь организации, выдав за собственную работу. Сильвия заявила, что ничего подобного делать не будет. Тогда Глорвина сказала, что отдаст идею миссис Пилсенхауэр. Она, Глорвина, заботилась о людях с неанглийским акцентом и происхождением, помогая им найти способ продемонстрировать патриотизм.

Глорвина была дамой лет пятидесяти с острым серым лицом и суровым видом, однако, когда нужно было кого-то уговорить и расположить к себе, умела быть очень милой. Комната, где она принимала Сильвию, выходила окнами в задний сад Белгравии. Тусклый дневной свет делал морщины на ее лице глубже, подчеркивал пепельную серость волос и суровость, иногда разбавляемую милой улыбкой. Зрелище очень впечатлило Сильвию –  раньше она видела эту даму только при искусственном свете.

– Вы же не хотите сказать, Глорвина, что я тот самый человек с неанглийским акцентом и происхождением? –  уточнила она.

– Сильвия, дорогая, –  ответила дама, –  я волнуюсь больше не за вас, а за вашего мужа. Ваша последняя выходка с Эстерхази и Меттернихом сильно ему навредила. Вы забываете, что нынешние власти не отличаются благоразумием.

Сильвия вскочила с обитого кожей монументального кресла.

– Вы хотите сказать, что эти негодяи обвиняют меня в…

– Сильвия, дорогая, я же говорю –  страдаете не вы, а ваш муж. Кажется, он слишком хороший человек и этого не заслужил. Так говорит мистер Уотерхаус. Сама я с ним не знакома.

Сильвия тогда спросила:

– Кто такой мистер Уотерхаус? –  Затем, услышав, что он бывший либеральный министр, потеряла интерес. Из дальнейшего разговора она не запомнила ни слова. В воспоминании остались лишь переполнявшие ее чувства.

Теперь она стояла, глядя на Тидженса и почти не видя его, пытаясь в точности восстановить слова Глорвины. Обычно Сильвия хорошо помнила разговоры, но в тот раз дикая ярость, дурнота, боль от собственных ногтей, впившихся в ладони, и неуправляемый шквал чувств взяли над ней верх.

Она посмотрела на Тидженса со злорадным любопытством. Как это возможно, что самый честный человек, которого она знает, оказался совершенно раздавлен грязными и безосновательными слухами? Как будто именно его порядочность навлекла на него несчастья.

Мертвенно-бледный Тидженс вертел в руке кусок жаренного хлеба.

– Мет… Мет… –  бормотал он. –  Меттер… –  Лицо его застыло в ожидании чуда, как у ребенка, который прислушивается к шуму моря в ракушке.

– Боже мой! Меттерних! Ты сводишь меня с ума! –  воскликнула Сильвия с ненавистью.

Когда она взглянула на мужа в следующий раз, он, явно повеселев, уже спешил к телефону в дальнем конце комнаты. Вежливо извинившись перед женой, снял трубку и назвал номер в Илинге.

– Миссис Уонноп? –  сказал он через мгновение. –  Жена только что напомнила мне, что злым гением Венского конгресса был Меттерних. Да-да! –  Какое-то время он слушал, затем сказал: –  Это можно сформулировать ярче. Напишите, что упорное желание тори разгромить Наполеона было ярким примером глупости их партии. Да-да! Каслери. И Веллингтон, разумеется. Прошу прощения, мне пора заканчивать. Да, завтра в восемь тридцать с вокзала Ватерлоо. Нет, мы с ней больше не увидимся. Она, вероятно, что-то перепутала. Да, передайте ей привет. До свидания!

Он собирался было положить трубку на рычаг, но оттуда раздавались писклявые восклицания, и он вернул трубку к уху.

– Ах да, дети войны! –  воскликнул он. –  Я уже прислал вам статистику. Нет! Существенного роста числа незаконнорожденных детей не наблюдается, разве что местами. В равнинных районах Шотландии процент ужасающе высок, но он всегда был высок в тех краях.

Затем Тидженс, добродушно рассмеявшись, добавил:

– Вот что значит журналист! Из ничего создаст сенсацию.

Он уже совсем собирался распрощаться, но вдруг воскликнул:

– Мне вот что пришло в голову! Знаете, почему незаконнорожденных детей не стало больше? Половина парней, уезжающих воевать во Францию, не думает о последствиях, потому что это может быть для них последним шансом. Зато другая половина становится вдвое сознательней. Порядочный Томми[56] дважды подумает, прежде чем оставлять девушку в беде, уезжая на смерть. Да, число разводов, безусловно, выросло –  люди меняют жизнь в рамках закона. Да, спасибо! Благодарю! –  Он повесил трубку.

Этот разговор вдруг многое прояснил для Сильвии. Она сказала почти с жалостью:

– Так вот почему ты ее не соблазнил.

Она поняла, поняла мгновенно по тому, как дрогнул голос Тидженса на словах: «Порядочный Томми дважды подумает, прежде чем оставлять девушку в беде», что и сам он подумал дважды.

Она смотрела на мужа отстраненно, с легким удивлением. Почему бы Тидженсу, спрашивала она себя, не насладиться обществом любимой перед отъездом на почти верную смерть? У Сильвии вдруг закололо в сердце, на этот раз по-настоящему. Бедный Тидженс, в какой же он адской западне.

Пододвинув стул поближе к камину, Сильвия сидела, заинтересованно подавшись вперед, будто попала на неплохую пьесу, что случалось редко. Или на цирковое представление.

Да, Тидженса можно было показывать в цирке. Не потому, что он был честным и порядочным. Она знала многих очень честных и порядочных мужчин. Честных и порядочных женщин Сильвия почти не встречала (кроме нескольких французских и австрийских подруг), отчасти потому, что не искала их общества, –  с порядочными женщинами ей было скучно, и к тому же они, за редким исключением, не были римскими католичками. Но порядочные мужчины обычно процветают, пользуются уважением в обществе. Не сказочно богаты, но вполне обеспечены, везде приняты, особенно те, кто владеет землей. А у Тидженса все не так.

Она собралась с мыслями. И решила прояснить один, давно занимавший ее вопрос:

– Что с тобой случилось во Франции? Что с твоей памятью? Или дело в мозге?

Он объяснил, аккуратно подбирая слова:

– Просто половина мозга, какая-то часть, отмерла. Точнее, застыла. Туда не поступает кровь. Поэтому большая часть информации, то есть воспоминаний, стерлась.