Форд Форд – Каждому свое (страница 34)
Постепенно она начала смутно осознавать, что Тидженс обладает целостностью характера и хорошо разбирается в жизни. К примеру, предложенный им переезд в палаты Грейс-Инн укрепил их положение в обществе и был на руку Сильвии. Когда они обсуждали совместное будущее в Лобшайде, точнее, когда Сильвия выслушивала условия Тидженса, он предсказал все с точностью до мельчайших деталей. Сильвию больше всего впечатлила история с ложей маминого кузена. Тидженс сразу сообщил, что не собирается мешать ее светской жизни, и она была убеждена, что он сдержит слово. Он продумал все до мелочей.
Сильвия слушала невнимательно. Думала, что он все-таки болван и наверняка хочет ей навредить. На что, если подумать, имел право. Когда сбегаешь от мужа с другим мужчиной, а потом просишь кров и титул обратно, надо соглашаться на все условия. Единственное, чем можно отыграться за унизительное поражение, – окатывать холодом всю оставшуюся жизнь.
В Лобшайде Тидженс, как ей тогда показалось, нес какую-то ерунду – пророчества вперемежку с рассуждениями о политике. Канцлер казначейства того времени оказывал давление на крупных землевладельцев. Крупные землевладельцы в ответ сокращали загородные хозяйства и закрывали городские дома – жест не слишком масштабный, но вполне заметный, учитывая волнения среди уволенных лакеев и модисток. Родители Тидженса принадлежали к старинной земельной аристократии; они, присоединившись к протесту, закрыли свой лондонский особняк в квартале Мейфэр и уехали в глушь. Где, впрочем, жили не менее роскошно.
Тидженс посоветовал Сильвии рассказать эту историю кузену ее матушки, важному и влиятельному мистеру Рагли. Тот тоже был крупным землевладельцем (возможно, крупнейшим в стране) и вдобавок привык заботиться о подчиненных, прислуге и родственниках – даже дальних. Тидженс считал, что Сильвии нужно непременно пожаловаться мистеру Рагли, что притеснения канцлера вынудили родителей Тидженса к переезду, и сама Сильвия намерена отказаться от дорогого особняка в знак солидарности. Герцог преисполнится благодарности, поскольку он – при всем сочувствии к делу – не смог бы закрыть поместье Мексборо или уменьшить расходы. Однако, если его менее знатные родственники благородно пошли на жертву, он наверняка захочет им отплатить. Благодарность Рагли обычно была такой же значительной, как и он сам.
– Не удивлюсь, – предрек Тидженс, – если он позволит тебе пользоваться личной ложей в опере и звать туда гостей.
Все в точности так и случилось.
Герцог, который, должно быть, имел наготове список дальних и еще более дальних родственников, услышал незадолго до возвращения пары в Лондон, что молодые люди расстались и их ждет большой и неприятный скандал. Навестив миссис Саттеруайт, к которой питал сдержанную симпатию, он к своему удовольствию выяснил, что это грязная клевета. Поэтому, когда они вернулись из России, Рагли, своими глазами увидев, что они по-прежнему вместе и, по всей видимости, неразлучны, вознамерился не только проявить к ним благоволение, но назло сплетникам сделать это настолько напоказ, насколько мог, не нарушая собственного комфорта. Поэтому Рагли, будучи вдовцом, дважды приглашал миссис Саттеруайт побыть хозяйкой на его приемах, поручил Сильвии приглашать гостей, а потом добавил имя миссис Тидженс в список счастливчиков, которые имели право занять ложу Рагли, предварительно подав заявление управляющему имуществом и убедившись, что ложа не нужна хозяину. Это было большой честью, и Сильвия прекрасно понимала, что ее нужно использовать в полной мере.
Некоторые предсказания, сделанные Тидженсом в Лобшайде, Сильвия сочла полной ерундой. Почти за три года до начала войны он сказал, что в 1914-м к началу сезона охоты на куропаток Европа заполыхает, половина особняков в Мейфэре закроется, а их владельцы пойдут по миру. Он терпеливо аргументировал свое мнение финансовой статистикой в отношении приближающегося банкротства различных европейских держав и растущими аппетитами и запросами жителей Великобритании. Про растущие аппетиты она выслушала более внимательно – это напоминало обычный разговор на приемах в загородных домах, где Тидженс обычно невежливо молчал, смущая жену. Ей нравилось иметь в запасе пару хлестких фактов, чтобы в нужный момент ярко высказаться о революции, анархии и назревающих волнениях. Сильвия замечала, что мнения, заимствованные у Тидженса, заставляют серьезных мужчин смотреть на нее с интересом и уважением.
Сейчас, идя вдоль стола с тарелкой в руке, она была вынуждена признать, что даже самые мрачные предсказания Тидженса сбылись, а она только выиграла от его дальновидности. Шел третий год войны, и дешевые апартаменты в престижном районе оказались самым выгодным решением. Комнаты было легко содержать в порядке при помощи одной служанки и верной Алло-Центральной.
Проходя мимо Тидженса, Сильвия подняла тарелку с двумя тонкими кусками заливного мяса и несколькими листиками салата и, описав красивую дугу, вывалила все содержимое Тидженсу на голову. Поставив тарелку на стол, плавно прошествовала к огромному зеркалу над камином.
– Как же скучно, – вздохнула она. – Скучно.
Во время броска Тидженс слегка отклонился, поэтому мясо и большая часть салатных листьев пролетели мимо. Один плоский ярко-зеленый лист упал на плечо, словно погон, а масло и уксус (Сильвия всегда щедро поливала еду приправами) забрызгали лацканы мундира и зеленые штабные нашивки. «Надо же, почти попала», – равнодушно подумала Сильвия. Она не имела привычки сожалеть об импульсивных поступках.
Отойдя к зеркалу, она долго разглядывала себя в голубоватой глубине. Обеими руками прижала к ушам широкую ленту. А она все же хороша. Выразительные черты лица, алебастровая кожа (зеркало, пожалуй, преувеличивало бледность), изящные белые руки с длинными пальцами. Какой мужчина не мечтает о ее прикосновении? А волосы? Какой мужчина не рисует в воображении, как они рассыпаются по белым плечам? Наверное, только Тидженс. Хотя она надеялась, что и Тидженс иногда мечтает о ней и рисует в голове невиданные им картины. Должен же он мечтать о ней хоть иногда – ночью, выпив немного виски.
Сильвия позвонила в колокольчик и велела Алло-Центральной убрать содержимое опрокинутой тарелки с ковра. Алло-Центральная, высокая и смуглая женщина, смотрела на мир широко раскрытыми глазами, не моргая ни при каких обстоятельствах.
Сильвия прошлась вдоль полок, задержавшись у массивной книги с кожаным корешком, на котором были вытеснены золотом неровные заглавные буквы «Vitare Hominum Notiss»[53]. Затем отошла к одному из высоких окон и взялась рукой за портьерный шнур. Посмотрев в окно, оглянулась на Тидженса.
– Опять незнакомка в вуали, – сообщила она. – Заходит в одиннадцатую квартиру. Ах, ну да, как раз два часа.
Говоря, она пристально смотрела на неуклюжую фигуру мужа, и от нее не укрылось, что плечи под зеленым мундиром напряглись. Сильвия не пропустила бы ни малейшего движения.
– Я знаю, кто она. И к кому приходит. Я все выспросила у портье.
Не дождавшись ответа, она добавила:
– Ты ехал с ней от епископа Окленда. В день, когда объявили войну.
Тидженс медленно обернулся. Она знала, что он в любом случае обернулся бы к говорящему из вежливости, поэтому этот жест ничего не значил. Лицо его было бледным в тусклом свете, но он всегда был бледен с тех пор, как вернулся из Франции, целые дни просиживая в пыльной комнате.
– Значит, ты меня видела? – спросил он.
Возможно, тоже из вежливости.
– Мы возвращались от Клодин, и тебя все видели, – ответила Сильвия. – Старик Кэмпион мне сказал, что это миссис… забыла имя.
– Конечно, он ее узнал, – пробормотал Тидженс. – Он заглянул к нам в купе, проходя по коридору.
– Она твоя любовница или Макмастера? Или вас обоих? Я бы не удивилась, если бы у вас была общая любовница. У нее еще есть сумасшедший муж, верно? Священник.
– Вовсе нет! – возразил Тидженс.
Пока Сильвия обдумывала следующий каверзный вопрос, Тидженс, который никогда не имел привычки выкручиваться, пояснил:
– Она больше полугода назад стала миссис Макмастер.
– Ах да, она вышла за него сразу после смерти мужа, – сказала Сильвия, потом с глубоким вздохом добавила: – Впрочем, мне все равно. Она уже три года ходит сюда каждую пятницу. Клянусь, я предам дело огласке, если этот негодяй завтра же не вернет тебе деньги. Видит бог, они тебе нужнее.
Не зная, как муж отреагирует на угрозу, Сильвия поспешно переменила тему:
– Утром звонила миссис Уонноп, узнать, кто был… как же она сказала… ах да! – этот «злой гений Венского конгресса». Кстати, кто секретарша у миссис Уонноп? Она хочет встретиться с тобой сегодня. Насчет детей войны.
– У миссис Уонноп нет секретарши. Звонки делает ее дочь, – ответил Тидженс.
– Та самая девушка, от которой ты не отлипал на том ужасном приеме, который устраивал Макмастер? Ты сделал ей «ребенка военного времени»? Все говорят, что она твоя любовница.
– Нет, мисс Уонноп не моя любовница. Ее матери дали задание написать статью о детях военной поры. Я вчера убедил миссис Уонноп, что никаких детей войны не существует, и она расстроилась, что не получится написать сенсационную статью. Теперь хочет заставить меня переменить мнение.