Форд Форд – Каждому свое (страница 33)
В общем, порядочным мужчинам она отказывала из спортивного интереса и чтобы пощекотать нервы. Наверное, охотник после удачного выстрела (молодые люди сами ей рассказывали) испытывает схожий восторг и приятное чувство превосходства профессионала, вышедшего на охоту с новичком. Свою непорочность Сильвия берегла как зеницу ока и содержала себя в чистоте; после ванн неизменно выполняла шведскую зарядку перед открытым окном, вечерами помногу танцевала, но лишь в хорошо проветриваемых залах. Эти две стороны жизни были тесно связаны в ее сознании – с помощью многочисленных упражнений и процедур она сохраняла привлекательность, но эти же самые утомительно-оздоравливающие процедуры склоняли ее к целомудрию. Так она и жила с момента возвращения – не потому, что питала что-то к мужу и не из благочестия, а потому, что дала себе слово и из упрямства хотела его сдержать. Ей было жизненно необходимо, чтобы мужчины падали к ее ногам, это обеспечивало ей положение в обществе, как и ее подругам. Она уже долгие годы была совершенно целомудренна. Так же как и ее Мойры, Мэгги и леди Марджори, Сильвия полностью отдавала себе отчет в том, что общество хочет видеть хотя бы иллюзию легкомысленности – как пар, клубящийся над крокодильими прудами в зоопарке.
Что ж, такова была цена, и Сильвия осознавала свое везение. Немногие из поспешно вышедших замуж девушек ее круга оставались на плаву, не теряя места в обществе. Заметки о какой-нибудь «леди Марджори с капитаном Хантом» мелькали в течение одного сезона. «Молодых представили ко двору, счастливую пару видели в Рохамптоне, в Гайд-парке или на скачках в Гудвуде». Потом их имена мелькали в списках почетных гостей на приемах вице-королей в далеких странах с тропическим климатом, как известно, вредным для цвета кожи. А потом и вовсе тишина. «Как в воду канули», – говорила в таких случаях Сильвия.
Сильвии, конечно, повезло гораздо больше. Она была единственной дочерью очень состоятельной женщины, да и муж был не каким-то «капитаном Хантом», которых обычно отправляют служить в колонию. Муж Сильвии был важным чиновником. Французы, имеющие смутные понятия об устройстве английского общества, упоминали жениха Сильвии в светской хронике как «будущего лорда-канцлера» и «венского посла». Первые два года семейной жизни они провели в маленьком, но очень дорогом особняке (мать Сильвии жила с ними, оказывая существенную помощь). Они устраивали приемы без остановки – два самых широко обсуждаемых скандала тех лет начались в маленькой гостиной Сильвии. Она уже вполне утвердилась в обществе, когда решила сбежать с Пероуном.
Вопреки ее ожиданиям, возвращение было не сложным. Тидженс настоял на переезде в большую квартиру в Грейс-Инн. Решение не казалось ей очень разумным, однако она рассудила, что Тидженс хочет быть рядом с другом. Благодарности к мужу за то, что он принял ее обратно, Сильвия не испытывала, лишь отвращение от мысли, что придется жить под одной крышей, но уговор есть уговор. Сильвия всегда играла по правилам. Никогда не ездила зайцем; предъявляла на таможне даже маленький флакон духов, облагаемый налогом; честно сообщала перекупщику, насколько поношено платье, хотя с ее положением в обществе врать было вполне позволительно. Тидженс имел право жить где хочет – это было справедливо. В результате они поселились в Грейс-Инн, и их высокие окна смотрели прямо в окна Макмастера на другой стороне грегорианского двора.
Тидженсы занимали два этажа в величественном здании, поэтому места было много; утренняя столовая, где во время войны они также обедали, представляла собой огромную комнату со стенами, сплошь уставленными книгами в кожаных переплетах и огромным камином с резной полкой бело-желтого мрамора. Три высоких окна с частыми переплетами и толстым, местами сиреневатым от старости стеклом придавали гостиной утонченность восемнадцатого века. Тидженсу шла эта обстановка – он и сам будто вышел из прошлого века и походил на доктора Джонсона[51], единственного известного Сильвии представителя того столетия.
Этажом выше располагалась просторная белая гостиная, также обставленная в духе старины и с изысканным вкусом. Тидженс – надо было отдать ему должное – виртуозно разбирался в старинной мебели. Сам он относился к ней без всякого трепета, но знал все до мелочей. Однажды ее подруга леди Мойра, заехав на чай, пожаловалась, что на обстановку нового дома уходит ужасно много денег. Семья леди Мойры продала старый особняк со всей обстановкой каким-то американцам и теперь обставляла новое жилище с помощью эксперта – сэра Джона Робертсона. Тидженс, обычно молча присутствовавший при разговорах, вдруг с доброжелательностью, которой изредка удостаивал самых симпатичных подруг жены, предложил:
– Я помогу, если позволите.
Гостья окинула взглядом белые панели, китайские лакированные ширмы, мебель красного дерева с позолотой и огромный сине-розовый ковер. Сильвия знала, что ее гостиная привлекает внимание одними только панно некоего Фрагонара[52] – Тидженс купил целых три еще до того, как этот самый Фрагонар вошел в моду благодаря покойному королю. На предложение помощи леди Мойра ответила, не колеблясь и даже кокетливо:
– Ах, вы бы меня осчастливили!
Тидженс обставил новый дом леди Мойры, уложившись в четверть суммы, которую запросил сэр Джон Робертсон. Причем сделал это играючи и по-слоновьи невозмутимо, поскольку знал содержимое каталога любого аукциона, лишь мельком взглянув на обложку. И что еще более поразительно – стал любовником леди Мойры. Они дважды останавливались у Мойров в Глостершире, а Мойры трижды проводили уик-энд у миссис Саттеруайт по приглашению Тидженса. Он развлекал леди Мойру весьма успешно, чем помог ей скоротать время до начала романа с сэром Уильямом Хисли.
Однажды леди Мойра пригласила сэра Джона Робертсона, специалиста по старинной мебели, в свой чудесный дом – проверить качество обстановки. Сэр Робертсон, разглядев комоды под лупой, понюхав поверхности столов и даже попробовав на зуб спинки стульев (в силу плохого зрения, а также старинного обычая), объявил, что леди Мойра не переплатила ни пенса ни за один предмет мебели. Уважение семейства к сэру Робертсону лишь возросло – стало понятно, откуда у него миллионы. Если он собирался получить прибыль в триста процентов с давней знакомой (с учетом скидки для хорошеньких женщин), то как он наварился на всеми презираемом сенаторе Соединенных Штатов?
Старому лорду в свою очередь очень понравился Тидженс, против чего последний, к удивлению Сильвии, не возражал. Старик заходил на чай и, если Тидженс оказывался дома, часами рассуждал о старой мебели. Тидженс слушал молча. Сэр Джон без конца расхваливал Тидженса в разговоре с Сильвией. Поразительно! Невероятная интуиция – глянет на вещь и скажет цену. Больше всего сэра Джона восхитило, как Тидженс отхватил для леди Мойры письменный стол работы самого Хемингуэя. Тидженс купил стол на частной распродаже за три фунта и десять шиллингов, тихо сообщив леди Мойре, что лучшего предмета мебели у нее никогда не было и не будет. Леди Мойра сама была свидетельницей. Другие покупатели равнодушно проходили мимо стола. Тидженс к нему даже не прикоснулся. А сэр Джон, приглашенный леди Мойрой, изучив лакированную поверхность под лупой, обнаружил надпись на внутренней стороне крышки: «Джон Хемингуэй, Бат 1784». Сэр Джон так часто рассказывал эту историю, что Сильвия в точности запомнила надпись. Стол оказался потерянным предметом гарнитура, который знатоки антиквариата искали уже много лет.
За этот подвиг старик, кажется, полюбил Тидженса всей душой. Саму Сильвию он, разумеется, тоже любил. Ходил вокруг нее кругами, устраивал фантастические приемы в ее честь и был единственным мужчиной, которого она не окатывала презрением. Поговаривали, что сэр Джон держит целый гарем в огромном доме в Брайтоне. К Тидженсу он питал чувства иного рода – трепетную нежность пожилого дельца к возможному преемнику. Однажды, заглянув на чай, сэр Джон официально и торжественно заявил, что ему исполняется семьдесят один год и он полная развалина. Он всерьез предложил Тидженсу стать его партнером, чтобы впоследствии унаследовать дело – за исключением частного состояния, разумеется. Тидженс, внимательно выслушав, задал несколько вопросов. Затем ласковым голосом, каким иногда обращался к красивым женщинам, сказал, что, пожалуй, вынужден отказаться. Он не хочет иметь дело с деньгами. Мебель интереснее статистики, но деньги презренны.
Опять же, к удивлению Сильвии – мужчины все же странные существа! – сэр Джон нашел доводы Тидженса разумными, хоть и выслушал их с сожалением и даже робко возражал. Ушел вполне веселым (что ж, нет так нет) и пригласил Сильвию на ужин в неприлично дорогой ресторан. Правда, за ужином в основном развлекал гостью дифирамбами в адрес ее мужа. Сказал, что Тидженс слишком талантлив, чтобы ограничиваться торговлей мебелью, поэтому он не стал настаивать. Однако, если Тидженсу все же понадобятся деньги…
Сильвию иногда интересовало, отчего люди часто говорили, что ее муж необыкновенно талантлив. Лично она находила его просто странным. Его поступки и мнения казались ей необъяснимыми. Впрочем, поскольку Сильвия и сама часто действовала из прихоти, она не слишком долго задумывалась о муже.