Форд Форд – Каждому свое (страница 32)

Часть вторая

Глава первая

Сильвия Тидженс поднялась со стула с тарелкой в руках и прошествовала к противоположному концу длинного обеденного стола. Она по-прежнему перевязывала волосы лентой и носила максимально длинные, вопреки модным тенденциям, платья. С ее ростом, считала она, не пристало одеваться как школьнице. Сильвия не выглядела ни минутой старше, сохранив цвет лица, фигуру и томность жестов. Кожа не утратила свежести, а глаза живости, лишь только прибавилось презрения во взгляде. Дело в том, что Сильвия убедилась по опыту: чем холоднее держишься, тем больше к тебе тянутся мужчины. Кто-то однажды назвал ее «опасной» –  когда она входила в комнату, дамы старались не отпускать от себя мужей. «Зря волновались, –  усмехалась Сильвия после, –  не нужны мне ваши жалкие неудачники». Последним она уже с порога заявляла всем своим видом: «Даже не мечтайте!»

Однажды на краю утеса, где над морем раскинулись вересковые пустоши, во время охоты, популярного и крайне утомительного досуга в Йоркшире, один человек привлек внимание Сильвии к чайкам. Чайки с воплями носились от скалы к скале без признаков достоинства, свойственного птицам. Некоторые роняли пойманную рыбу –  серебристые искорки то и дело падали в синие волны. Тот человек указал вверх –  там, в вышине, парила, описывая круг за кругом и поблескивая на солнце, будто белое пятно на фоне неба, хищная птица. Спутник Сильвии сказал, что это орлан или ястреб. Они гоняют чаек, те в ужасе роняют добычу, а орлан ловит ее, пока она не упала в воду. В тот момент орлан даже не охотился, но глупые чайки боялись его не меньше.

Сильвия долго смотрела, как кружит в небе хищник. Ей нравилось наблюдать, как чайки кричат и роняют рыбу, хотя им ничто не угрожает. Сцена напоминала саму Сильвию и ее отношения с остальными женщинами. Сплетен о Сильвии не ходило –  следить за этим было ее основным занятием, а ради развлечения она отказывала мужчинам –  преимущественно честным, порядочным и успешным.

А также серьезным –  с усами, как у лорда Китченера, нежным –  с тюленьими карими глазами, юным –  со звонкими голосами, красноречивым –  с четкой речью, уверенным –  с идеальной осанкой, непогрешимым –  с безупречной (до поры до времени) репутацией –  кому только она не отказывала. Однажды, еще в самом начале Великой войны, она случайно улыбнулась одному юноше, а тот, не оправдав доверия, погнался за ее автомобилем на такси, буквально сев на хвост, и, разгоряченный вином, военной славой и твердым убеждением, что в обезумевшем мире женщины стали легкой добычей, зашел в ее подъезд и вломился в двери. Сильвия и так была на полголовы выше, а через несколько минут показалась ему десяти футов высотой; голос ее был холоден как лед, а слова прожигали насквозь раскаленным железом. Если по лестнице тот юноша взбегал, как ретивый конь, извергая пар из ноздрей и цокая копытами, то спускался понурый, как побитая собака.

Сильвия не сказала ему ничего особенного –  просто напомнила, что офицеру не подобает так вести себя с женой армейского собрата, который в данный момент находится на фронте. Идею фронтовой солидарности она позже высмеивала в разговоре с подругами. Однако несчастному офицеру показалось, что с ним прямо с небес говорит его покойная (но еще молодая) мать, и проснувшаяся совесть погнала его прочь из дома Сильвии. Впрочем, подобные мелодрамы, да еще военные, ее не интересовали. Она предпочитала действовать незаметно, но ранить глубже.

Мужчины влюблялись в Сильвию с первого взгляда, и она льстила себе мыслью, что может с точностью определить силу и глубину возникшего чувства. Сильвия имела в запасе целый арсенал приемов –  от мягкого пренебрежения до унизительного отказа. Иногда могла вовсе не удостоить внимания, иногда обратить на по уши влюбленного с первой встречи беднягу холодный и безразличный взгляд или же убийственно смерить глазами при прощании после званого обеда –  от правого ботинка по отутюженной стрелке брюк до жилетного кармашка с часами, потом по груди, остановившись на секунду на средней пуговице, а дальше через левое плечо –  мимо. На следующий день человек менял обувщика, продавца носков, портного и пуговицы на рубашках. Затем, долго изучая себя в зеркале, сетовал, что нельзя поменять лицо. Все потому, что Сильвия не захотела посмотреть ему в глаза.

Что до самой Сильвии, она прекрасно отдавала себе отчет, что на самом деле одержима мужчинами. Как и ее близкие подруги (все эти Элизабет, Александры и леди Мойры), читательницы и героини еженедельных журналов. Именно одержимость мужчинами наряду с привилегией появляться на глянцевых страницах их и объединяла. Они ходили стайкой в ореоле боа из перьев, уже вышедших из моды на тот момент. Носили короткие стрижки и короткие юбки, всеми способами пытались скрыть наличие груди. Кокетничали напропалую, ничуть не уступая официанткам из дешевых чайных, где любят обедать конторские служащие, или даже иных заведений, куда заезжает с облавами полиция. Однако, по сути, соблюдали мораль ничуть не хуже представительниц среднего класса и куда лучше собственных слуг высшей ступени, чьи нравственные устои, согласно статистике бракоразводных процессов, которую Сильвия почерпнула у Тидженса, превосходили в аморальности даже уэльскую и шотландскую глубинку. Мать Сильвии любила повторять, что их дворецкий обязательно попал бы в рай, потому что писарь божий, будучи ангелом, постеснялся бы записывать даже самые невинные прегрешения Моргана.

Сильвия Тидженс, хоть и была скептиком по натуре, все же верила в добродетельность своих подруг. Считала, что ни одна из них не была, maîtresse en titre[50], как говорят французы, какого-то конкретного мужчины. Страстные увлечения вообще не были им свойственны –  страсти предназначались более (или менее) высокопоставленным кругам. Великие герцоги давно утратили уверенность в собственном отцовстве многочисленных отпрысков, благо все они были похожи между собой –  те же угрюмые, невзрачные лица. Бывший министр иностранных дел вполне мог оказаться настоящим отцом ребенка лорда-канцлера, как, впрочем, и некоторые другие члены партии тори. Влиятельные виги (угрюмые и малоприятные Расселы и Кавендиши) ничуть не отставали во внебрачных похождениях. Однако за пределы собственного круга никто не выходил. Глянцевые еженедельники интригами верхов не интересовались главным образом потому, что участники таких историй –  как правило, немолодые, непривлекательные и скучно одетые –  плохо выходили на фотографиях. Их любовные связи предназначались для личных мемуаров, которые могли наделать шуму лет через пятьдесят, а пока ждали своего часа.

Интрижки ее подруг, женщин не последних в обществе, были куда более невинными –  хоть с тори, хоть с вигами. Даже если их романы принимали серьезный оборот, они оставались неофициальными; встречи проходили в загородных усадьбах и заканчивались в пять утра с подъемом горничных. Сильвия знала о таких встречах лишь по рассказам. Представляла себе роскошные покои знатного пэра, чья фамилия непременно заканчивается на «шен», «штейн» или «баум». Сильвия никогда не ездила в загородные усадьбы. Она все же была католичкой.

Случались в ее окружении скандально-поспешные браки, но не чаще, чем среди дочерей стряпчих, священников, городских управляющих и чиновников средней руки. Браки эти были результатом неопытности в сочетании с выпитым натощак шампанским. Поспешный брак вовсе не говорит ни о большой страсти, ни о распущенности.

В ее собственном случае –  уже много лет назад –  ею бессовестно воспользовался, предварительно напоив шампанским, женатый мужчина по имени Дрейк. В сущности, подлец, как она теперь понимала. Однако после происшествия возникла страсть –  бурная с ее стороны и в меру бурная с его. Из страха –  отчасти своего, отчасти внушенного матерью –  она соблазнила Тидженса, и они поженились в Париже подальше от любопытных глаз. По удачному совпадению свадьба ее матери состоялась в той же английской католической церкви на авеню Оше, что послужило благовидным предлогом. Дрейк устраивал ужасающие сцены вплоть до самого венчания. Стоило ей прикрыть глаза, и Сильвия ясно видела комнату в парижской гостинице, уставленную белыми букетами в честь завтрашней церемонии, и искаженное горем и ревностью лицо Дрейка. Тогда она была на краю гибели. В тот момент она хотела умереть!

И сейчас хотела, стоило ей увидеть имя Дрейка в газете (мать с помощью влиятельного кузена из Палаты лордов пристроила Дрейка на хорошую должность в одной из колоний, о чем даже написали в правительственном бюллетене). Да что там увидеть! Едва подумав про ту ночь, Сильвия замирала на полуслове, на середине шага и, сжав кулаки так, что ногти вонзались в ладони, издавала тихий стон. Чтобы объяснить внезапные стоны, переходящие в неясное бормотание, очень унизительные, по мнению Сильвии, ей приходилось врать, что у нее закололо в сердце.

Ужасное воспоминание настигало ее, словно призрак, –  когда угодно и где угодно. Она вновь видела лицо Дрейка –  смуглое на белом фоне; слышала, как рвется тонкая ткань ночной сорочки, но самое главное, где бы она ни находилась, как в кромешный мрак, погружалась в душевные муки, тонула в страсти к погубившему ее подлецу. Странно, что вид самого Дрейка (а она не раз видела его с начала войны) ее совершенно не трогал. Не вызывал ни отвращения, ни тоски. Если она и скучала, то лишь по сильному чувству, испытанному ею тогда. Не по Дрейку.