Форд Форд – Каждому свое (страница 29)
Они надолго замолчали. Валентайн завернулась в плед, одолженный тетушкой; на фоне темных деревьев вырисовывался ее силуэт со вздернутым носиком. Если бы не маленькая аккуратная шапочка, можно было подумать, что это работница с хлопковой фабрики, но шапочка придавала силуэту схожесть с греческой статуей. Было волнительно и приятно молча ехать рядом с дамой в темноте густой чащи, почти не пропускавшей лунный свет. «Цок-цок» – стучали копыта. Хорошая лошадь. Фонарь высветил мешковатую фигуру, притулившуюся к живой изгороди, и сонно моргающую охотничью собаку рядом.
«Егерь. Укрылся одеялом», – подумал Тидженс.
Егеря на юге спят всю ночь. И еще требуют пять фунтов чаевых, когда приезжаешь поохотиться на выходные. Тидженс решил и в этом вопросе впредь стоять на своем. Никаких больше выходных в поместьях великих мира сего. Сильвия обойдется.
Они выехали на небольшую полянку среди темного леса.
– Я не обижаюсь на вас из-за латыни, хоть вы и нагрубили без причины, – вдруг заявила Валентайн. – Надо же, спать совсем не хочется. И вообще – мне сейчас ужасно хорошо.
Тидженс слегка оторопел.
Довольно глупое утверждение. Обычно она так не говорила. Тидженс решил, что ради ее же блага должен охладить ее пыл, но у него вырвалось:
– Мне тоже.
Валентайн смотрела прямо на него, вздернутый нос больше не вырисовывался на темном фоне. Разве он мог сдержаться? Абсурдная луна, россыпь неизвестных ему звезд, теплая ночь. Вдобавок даже самый мужественный из мужчин имеет право на маленькие слабости. Он точно заслужил.
– Как мило с вашей стороны. Могли бы сказать, что дурацкая поездка отрывает вас от важных расчетов.
– Нисколько, я могу думать по дороге, – ответил он.
– Ах вот как! – воскликнула она и добавила: – Знаете, почему я не обижаюсь на ваши замечания по поводу латыни? Потому что знаю латинский язык гораздо лучше! Вы и пары строк из Овидия не процитируете правильно! Vastum, а не longum! «Terra tribus scopulis
– Excogitabo, – возразил Тидженс.
– Безобразие, – презрительно фыркнула девушка.
– К тому же, – продолжил аргументировать Тидженс, – longum гораздо лучше, чем vastum. Ненавижу напыщенные прилагательные.
– О, это вполне в вашем духе – исправлять Овидия! – воскликнула она. – Однако вы говорили, что Овидий и Катулл – единственные римские поэты, кого можно назвать поэтами. Знаете почему? Потому что они сентиментальны и используют такие прилагательные, как vastum. «Поцелуи вкуса соленой грусти» – это, по-вашему, не сентиментализм?
– Точный перевод, – начал Тидженс с опасной мягкостью, – звучит как «ты подаришь мне поцелуи, перемежающиеся с печалью и слезами».
– Ни за что! Провалиться мне на месте! – пылко воскликнула она. – К такому, как вы, я на пушечный выстрел не подойду. Вы бесчувственный даже для человека, который учился латыни у немцев.
– Я математик, – возразил Тидженс. – Классики не по моей части.
– Оно и видно, – язвительно заметила она.
После продолжительного молчания со стороны темной фигуры донеслись слова:
– Вы использовали «перемежающиеся», а не «смешанные» для перевода «mixta». Английский вы в своем Кембридже вряд ли изучали. Хотя английскому там тоже учат из рук вон плохо – так отец говорил.
– Ваш отец, разумеется, выпускник Бейллиола, – заметил Тидженс с высокомерием выпускника Тринити.
Валентайн, всю жизнь прожившая средь бейллиольцев, восприняла его слова как комплимент и предложение перемирия.
Через какое-то время Тидженс, заметив, что ее силуэт по-прежнему виден на фоне луны, сказал:
– Известно ли вам, что мы уже довольно долго едем строго на запад? А нам нужно держаться ближе к юго-востоку. Вы ведь знаете дорогу, правда?
– Как свои пять пальцев, – заверила Валентайн. – Я проезжала по ней миллион раз на мотоцикле и возила маму в пассажирской коляске. Следующий перекресток называется Дедова развилка. Остается еще одиннадцать с четвертью миль. Дорога огибает железный рудник, в Суссексе их сотни, поэтому дороги извилистые. Вы знали, что в восемнадцатом веке Рай поставлял хмель, пушки, чайники и печные заслонки? Ограда вокруг собора Святого Павла сделана из суссекского железа.
– Конечно, знал, – ответил Тидженс. – Я тоже родом из железных мест. Надо было отвезти вашу подругу на мотоцикле – было бы быстрее. Почему вы сразу не сказали?
– Дело в том, – ответила Валентайн, – что три недели назад я врезалась в столб на Свинском углу – на скорости сорок миль в час.
– Приличное, должно быть, вышло столкновение, – сказал Тидженс. – Ваша матушка, надеюсь, была не с вами?
– Нет. Я везла суфражистские газеты. Полную коляску. Да, врезалась прилично. До сих пор хромаю, заметили?
А несколько минут спустя призналась:
– Если честно, я понятия не имею, где мы. Я вовсе не следила за дорогой. И мне все равно. О, вот указатель! Притормозите-ка.
Тусклый свет фонарей, однако, не дотягивался до таблички указателя. Стоял сильный туман. Тидженс, передав вожжи девушке, спустился. Сняв ближайший фонарь, он направился к смутным призрачным очертаниям столба в паре ярдов от коляски.
Девушка вскрикнула – у него по спине пробежал холодок, копыта зацокали, коляска двинулась с места. Тидженс бросился следом – поразительно, она уже полностью исчезла из виду. Потом вдруг налетел на что-то непонятное, окутанное дымкой. Туман, видимо, сильно сгустился. Он клубился вокруг фонаря, пока Тидженс водружал его на место.
– Вы нарочно? – спросил он. – Или правда не можете удержать лошадь?
– Я не умею управлять лошадьми, – сказала девушка. – Я их боюсь. Мотоцикл я тоже не вожу. Я все это придумала.
– В таком случае могу я осведомиться, знаете ли вы дорогу – хотя бы примерно?
– Совершенно не знаю, – весело откликнулась она. – Никогда в жизни здесь не ездила. Я нашла ее на карте прямо перед выездом, потому что смертельно устала от нашего обычного пути. Из Рая в Тентерден ходит одноконный экипаж, а из Тентердена до дядиного дома я ходила много-много раз.
– Вероятно, мы вернемся только к утру, – сказал Тидженс. – Очень жаль. Лошадь скоро устанет.
– Я так и планировала. Но бедная лошадь… Как я о ней не подумала?!
– Итак, мы в тринадцати милях от некоего Брида; в одиннадцати с четвертью – от деревни, название которой я не смог прочитать; в шести с тремя четвертями – от Уддлемера, если я правильно запомнил название. Эта дорога ведет в Уддлемер, – подытожил Тидженс.
– О, значит, это была Дедова развилка, – заявила мисс Уонноп. – Я хорошо знаю это место. Здесь всегда сидел старик, которого звали дедушка Финн. В дни ярмарки в Тентердене он продавал проезжающим пирожки. Ярмарку в Тентердене перестали проводить в 1845 году после отмены хлебных законов, знаете? Вы, как тори, должны интересоваться.
Тидженс решил набраться терпения, ведь она только что сделала нелегкое признание. Если общение с женой и научило его чему-нибудь, то терпению к женским причудам.
– Не могли бы вы, – начал он, – сказать…
– Интересно, – перебила она, – почему Дедова развилка, а не распутье? Развилка означает две дороги, разве не так?
– Вы ведь часто ходили от дяди до Дедовой развилки, – продолжил Тидженс. – Например, носили бренди какому-нибудь больному. Вы сказали, что никогда не ездили по этой дороге, но ведь ходили пешком, правда?
– Ну да.
– В таком случае, – продолжил Тидженс, – не будете ли вы столь любезны сказать мне ради спасения жизни несчастной лошади, расположен ли Уддлемер по дороге к дому или нет?
– Излишняя патетика вам не идет, – сказала девушка. – К тому же я беспокоюсь о вас гораздо больше, чем о лошади. Она, в отличие от вас, не нервничает.
Проехав еще пятьдесят ярдов, Тидженс заметил:
– Это правильная дорога. Мы правильно свернули на Уддлемер. Вы бы не позволили лошади сделать и шагу, будь это не так. Вы так же сентиментальны по отношению к лошадям, как и я.
– Хоть что-то нас связывает, – сухо заметила она. – Дедова развилка в шести милях от Уддлемера. Уддлемер – ровно в пяти милях от дома. Хотя правильнее говорить Удимор, а не Уддлемер. Местные знатоки топонимики утверждают, что название произошло от староанглийского «над озером». Ерунда! Если верить легенде, строители хотели воздвигнуть храм с мощами святого Румвольда не там, где нужно, и тут вдруг услышали глас «над озером». Полная ерунда! Согласно закону Гримма[49], это лингвистический вздор.
– Почему вы мне все это рассказываете? – спросил Тидженс.
– Потому что так работает ваш ум, – ответила девушка. – Собирает бесполезные факты, как начищенное серебро сероводород, и от этого тускнеет. Потом выстраивает из этих бесполезных фактов какие-то устаревшие конструкции, например идеологию тори. Я никогда раньше не встречала настоящего кембриджского тори. Я думала, они все в музеях и их можно изучать лишь по останкам. Так отец говорил – он был оксфордским империалистом и консерватором, последователем Дизраэли.
– Да, я, разумеется, знаю, – сказал Тидженс.
– Разумеется, знаете, – подхватила девушка. – Вы все знаете. И из всего делаете дурацкие принципы. Вы смотрите на моего отца свысока, потому что он привык применять свои теории к жизни. Вы же хотите оставаться английским помещиком-аристократом, основывая принципы на газетных статьях и сплетнях, почерпнутых на лошадиных ярмарках. Страна катится к чертям, но вы и пальцем не пошевелите, а потом скажете: «Ну, что я говорил?»