Форд Форд – Каждому свое (страница 28)
Хотя какой из него охотник. Проклятая кабинетная жизнь! Если бы он служил, как двое его старших братьев, Эрнест и Джеймс… Впрочем, в армии ему тоже вряд ли понравилось бы. В армии дисциплина. Он, конечно, подчинялся бы правилам, как и подобает джентльмену. Не из страха наказания, а потому что «noblesse oblige»[43]. Однако военные всегда казались ему жалкими существами. Они орали, брызгая слюной, чтобы заставить солдат быстро бегать. Командиров чуть не хватал удар от усердия, зато солдаты бежали быстро. Неоценимое достижение.
Если присмотреться, туман не просто белый. Достаточно взглянуть на него глазами художника – внимательно и беспристрастно. Внимательному взору были видны отсветы фиолетового, красные проблески, нежные разводы оранжевого, темно-синие тени и плотные, будто снежный занос, белые сгустки. Объективный взгляд – вот что отличает мужчину. Почему же тогда художники считаются мягкими и женственными, а офицеры, невнимательные, как школьные учителя, являют собой пример мужской силы? Пока не состарятся и не превратятся в истеричных баб!
А что сказать о чиновниках? Они толстеют и расплываются, как он сам, или становятся сухими и жилистыми, как Макмастер или старик Инглби. Заняты мужской работой, беспристрастно наблюдают, сверяют, сводят и подсчитывают. Но истерят не хуже военных – бегают по коридорам, остервенело звенят настольными колокольчиками, визгливо, как сварливые евнухи, вопрошают, почему форма под номером девять тысяч два до сих пор не готова. Тем не менее мужчинам нравится чиновничья жизнь. Взять хотя бы его брата Марка – главу семьи, наследника Гроуби. Он был на пятнадцать лет старше – немногословный сухарь, смуглый и неуклюжий, в неизменном котелке, с вечным биноклем для скачек на груди. Он посещал свою престижную службу, когда вздумается, и ни один начальник не решался упрекнуть его из страха потерять столь знатного сотрудника. Наследник Гроуби. Что, интересно, этот чурбан сделает с поместьем? Забросит, разумеется, а сам продолжит болтаться между Альбани[44], скачками (никогда не играя на тотализаторе) и Уайтхоллом[45], где он, как говорили, был «незаменим». Почему? Почему, черт возьми? Этот болван, который никогда не охотился, никогда не стрелял, не знал, с какой стороны подойти к плугу, за всю свою жизнь ни разу не снял котелка. «Солидный» человек классического образца. Этому болвану никогда в жизни никто не скажет: «Ты гений».
Нет, Марк не был гением. Зато он был «незаменим».
«Ей-богу, – подумал Тидженс, – эта девушка в тумане – единственное разумное существо, которое я встретил за многие годы».
Слишком эксцентрична временами, но, без сомнения, умна, хотя во многом заблуждается. Зато всегда готова прийти на помощь. Из хорошей семьи – по обоим родителям. Определенно, Валентайн и Сильвия были единственными людьми за долгие годы, вызывавшими у него уважение. Сильвия – хладнокровной способностью уничтожать, Валентайн – созидательным порывом к спасению. Уничтожение и исцеление. Две человеческие ипостаси. Хочешь умереть – иди к Сильвии, она убьет надежды и идеалы – быстро и беспощадно. Желаешь воскреснуть – обратись к Валентайн, она что-нибудь придумает. Два образа мышления: беспощадный враг и надежный защитник, меч и щит.
Возможно, будущее за женщинами. Почему бы и нет? Тидженс уже сто лет не встречал мужчину, с которым можно было говорить на равных, а не как с ребенком. С генералом Кэмпионом, с мистером Уотерхаусом и даже с Макмастером он общался свысока. Хотя все они были по-своему хорошими людьми.
Почему он родился одиночкой? Отчего не прижился в собственной стае? Не художник, не военный, не чиновник, его никто не назвал бы «незаменимым», и «солидности» ему явно недоставало. Он умел лишь беспристрастно наблюдать.
А последние шесть с половиной часов беспристрастность и та его подводила.
– Die Sommernacht hat mir’s angetan,
Das war ein schweigsames Reiten,
– произнес он вслух.
Как перевести эту фразу? Невозможно! Никто не в состоянии перевести Гейне.
Голос снизу прервал его размышления:
– О, вы все еще тут! Слишком поздно. Я врезалась в лошадь.
Он, должно быть, размышлял вслух. Поводья дрогнули в руках. Еле заметно. Очевидно, лошадь тоже привыкла к Валентайн. Тидженс попытался вспомнить, когда перестал петь «Джона Пила».
– Тогда идите сюда. Вы что-нибудь нашли?
– Кое-что, – глухо ответили из тумана. – Похоже на…
Голос оборвался, будто захлопнулась дверь. Тидженс напряженно ждал, весь обратившись в слух. Погремел ручкой кнута в ведерке, чтобы издать звук. Лошадь тронулась, и он быстро ее остановил. Вот идиот! Конечно, лошадь тронется, если греметь кнутом.
– Вы в порядке?
Вдруг Валентайн попала под коляску? Тидженсу пришлось нарушить негласное правило.
– Да! – раздался голос издалека. – Ищу с другой стороны.
Тидженс вернулся к своим мыслям. Он отошел от правил, проявив простую человеческую заботу.
«Боже правый! – воскликнул он про себя. – Почему бы не отдохнуть от условностей? Не плюнуть на все правила?»
Они возникали сами собой – неосязаемые и нерушимые. Он знал Валентайн меньше суток, они едва ли перемолвились одним словом, а между ними уже возник некий порядок, по которому Тидженсу полагалось быть хладнокровным и чопорным, а ей эмоциональной и привязчивой. Однако Валентайн явно не уступала ему в хладнокровии и даже превосходила, поскольку он был в глубине души сентиментален.
Идиотские предрассудки! Об этой девушке, о нем самом. К черту все! Забыть о них на сорок восемь часов – хотя бы до отъезда в Дувр.
Ему вспомнилась одна из песен шотландской границы, сложенных всего в семи милях от Гроуби:
Было около половины пятого. Тидженс определил время по бледной луне (летом она бледнеет сразу после первых петухов – он помнил это с детства). Воскресенье. По его расчетам, чтобы успеть в Дувр на утренний паром до Остенда, нужно выехать от Уоннопов в четверть шестого утра во вторник. Железнодорожное сообщение в стране выше всяких похвал. Всего сорок миль, а поезд плетется пять часов.
Значит, впереди у него сорок восемь часов и сорок пять минут. Он устроит себе отпуск. Отдохнет от самого себя, от собственных стандартов и правил. От объективных наблюдений и точных подсчетов, от необходимости подстраиваться под чужие ожидания и подавлять свои чувства. Он так устал, что был сам себе противен. Тидженс почувствовал, как расслабились плечи, он будто стал выше.
Вообще-то, отпуск начался еще шесть с половиной часов назад. Они отправились в десять, и он наслаждался поездкой, хоть было непросто удерживать в равновесии шаткую коляску, а Валентайн сидела позади, обняв подругу, вскрикивавшую при виде каждого дерева.
А теперь – под абсурдной луной в сказочном тумане – он словно попал в рай. Пахло сеном, по-июльски хрипловато пели соловьи, пищали летучие мыши, дважды крикнула над головой цапля. Они проезжали мимо иссиня черных силуэтов стогов, массивных дубов с раскидистыми кронами, башен сушилок для хмеля, напоминающих церковные колокольни и служащих дорожными указателями. Серебристо-черная полоска дороги, теплый воздух. Всему виною летняя ночь.
Не совсем молчаливая, конечно. Возвращаясь от приходского священника, где они оставили мисс Уилсон, они почти не разговаривали. Хозяева оказались приятными людьми – дядя Валентайн, три маленькие кузины, довольно милые, похожие на нее, но не такие яркие. Превосходная говядина, на редкость достойный стилтон[47] и стаканчик виски, что доказывало: священнослужителю не чуждо ничто человеческое. Ужинали при свечах. Затем добрая мать семейства проводила бедную Герти наверх, девочки без конца хихикали; в общем, в обратный путь тронулись на час позже, чем было запланировано. Впрочем, это было неважно. Казалось, что у них впереди целая вечность и прекрасная кобыла в придачу. Лошадь и правда была что надо.
Сначала они немного поговорили – будет ли Герти в безопасности у пастора, не найдет ли ее полиция, как мило со стороны пастора ее приютить. Мисс Уилсон ни за что не добралась бы домой на поезде.
Затем в разговоре стали появляться долгие паузы. Чуть не задев боковой фонарь, пролетела летучая мышь.
– Какая большая! – воскликнула девушка. –
– Откуда вы берете эту абсурдную латинскую терминологию? – удивился Тидженс. – К тому же это скорее всего был чешуекрылый мотылек.
– Из Уайта. Его «Естественная истории Селборна»[48] – единственное, что я читала.
– Он последний из английских писателей, умевших писать, – заметил Тидженс.
– Он называет холмы «величественными и занятными горами», – сказала Валентайн. – А откуда у вас такое ужасное латинское произношение? Что еще за
– «Величавыми и занятными», а не «величественными», – поправил Тидженс. – Латинским произношением я, как и любой выпускник частной школы, обязан немцам.
– Точно! – воскликнула она. – Отец говорил, что его тошнит от немецкой латыни.
– Цезарь означает «кайзер», как бы его ни тошнило! – упрямствовал Тидженс.
– К черту ваших немцев, – откликнулась Валентайн. – Они не этнологи и в филологии ничего не смыслят. Так отец говорил. – Последнюю фразу она добавила поспешно, чтобы не показаться занудой.