Форд Форд – Каждому свое (страница 27)

Тидженс смотрел в камин миссис Уонноп. Негоже оставлять дрова в камине на все лето. Что делать с камином летом? В Йоркшире их закрывают крашеными дверцами. Но нельзя забывать о плесени.

«Боже мой! У меня инсульт!» –  испугался он и встал, чтобы проверить, двигаются ли ноги. У него не было инсульта. Просто боль осознания была слишком велика, и мозг отказывался воспринимать ее, как часто происходит в случае сильной физической боли. Нервные клетки, как весы, рассчитаны на определенный вес, а дальше просто выходят из строя. Один бродяга, которому поезд отрезал ногу, рассказывал, что пытался встать, совершенно ничего не ощущая. Впрочем, боль всегда приходит позже.

– Прошу прощения, я отвлекся, –  перебил он миссис Уонноп, которая продолжала говорить.

– Я говорю –  это лучшее, что я могу для вас сделать.

– Мне жаль, я как раз пропустил, что именно. Я немного не в себе.

– Понимаю! –  воскликнула она. –  Послушайте, что я вам предложу. Мне нужно работать, как и вам, и после чая вы с Валентайн пойдете в Рай и принесете свой багаж.

Представив, как они спускаются по холму, глядя на блестящие в отдалении красные крыши, Тидженс вдруг почувствовал прилив радости –  да, ему не помешает прогулка.

– Таким образом вы возьмете нас обоих под защиту? Покажете, что не боитесь сплетен? –  уточнил он.

Миссис Уонноп холодно заметила:

– Не знаю насчет вас обоих. Вас я беру под защиту (если вам угодно так выразиться). А Валентайн пусть сама расхлебывает то, что заварила. Я вам уже говорила. Не хочу повторять.

Помолчав, она добавила:

– Конечно, будет обидно, если нас перестанут принимать в Маунтби. Они устраивают веселые приемы. Но я слишком стара, чтобы расстраиваться из-за такой ерунды, к тому же они будут скучать по нашим беседам больше, чем я. Конечно, я не отдам дочь на растерзание гиенам и шакалам. Что бы она ни натворила. Даже если бы она нарожала внебрачных детей от женатого мужчины. Но суфражизм я не одобряю. Не одобряю, и все! Я презираю их цели и особенно –  методы. По моему мнению, незамужней девушке нельзя заговаривать с непредставленным мужчиной. Валентайн, заговорив с вами, доставила вам столько неприятностей. Нет, я не одобряю. Я тоже женщина и сама себя обеспечиваю –  без всякой борьбы за права. Суфражисток я решительно не понимаю, даже если это моя Валентайн. Но это между нами. Ей я ничего не скажу –  и слова не напишу против суфражизма. Должна же существовать женская солидарность.

На этом миссис Уонноп решительно поднялась.

– Мне пора работать, –  сказала она. –  Нужно отослать следующую главу романа вечерним поездом. Вы сядете в моем кабинете. Валентайн даст вам бумагу, чернила и перья. Там, правда, повсюду лежат книги профессора Уоннопа. И еще придется терпеть Валентайн –  она печатает в нише. У меня статьи для двух издательств. Одна уже напечатана, другая в рукописи.

– А как же вы? –  спросил Тидженс.

– Я буду писать в спальне. Женщины умеют это делать. Вы мужчина, вам необходим мягкий стул и тишина. Вы в настроении поработать? Тогда работайте до пяти, потом Валентайн подаст чай. В половине шестого отправитесь в Рай. В семь вернетесь с багажом и другом –  пусть он тоже возьмет свои вещи.

– Не глупите! –  властно пресекла она возражения. –  Ваш друг, конечно, предпочтет наш дом трактиру и кухню Валентайн трактирной еде. И деньги сэкономит. Нам вовсе не трудно. Полагаю, ваш друг не донесет на несчастную суфражистку, спрятанную у нас на чердаке? –  Помолчав, миссис Уонноп продолжила: –  Вы уверены, что успеете справиться с работой и отвезти Валентайн и эту девушку? Я решила отправить ее к своим родственникам –  там ее никто не будет искать, а ехать на поезде она боится. Но если вы не успеете закончить работу в срок, она может еще пожить у нас и я сама ее отвезу.

Она опять решительно не дала Тидженсу возразить:

– Уверяю, мне не трудно. Мы с Валентайн привыкли сами о себе заботиться. И не любим, когда слуги копаются в наших вещах. Мы могли бы нанять в три раза больше прислуги, потому что нас здесь любят. Чем больше делаешь для людей, тем они благодарнее. Но мы с Валентайн любим ночевать одни. Знаете ли, мы очень любим друг друга.

Хозяйка дома подошла к двери и вернулась обратно.

– Знаете, у меня не идет из головы эта бедная женщина и ее муж. Мы должны сделать для нее все возможное. Но не буду мешать вам работать. Кабинет там.

Миссис Уонноп торопливо вышла через другую дверь, за которой, видимо, располагался коридор, поскольку ее голос постепенно затихал, удаляясь:

– Валентайн! Валентайн! Зайди в кабинет к Кристоферу. Немедленно! И еще…

Глава седьмая

Спрыгнув с высокой подножки коляски, девушка полностью исчезла в серебристой дымке. На ней была темная шапочка из выдры, которая должна была выделяться в тумане. Однако девушка пропала бесследно, будто нырнула в воду или сугроб или, как в цирке, прыгнула в кольцо, перетянутое белой бумагой. Только еще неожиданнее. Когда ныряешь в воду, по поверхности идут круги; в снегу или бумаге остается прореха. А тут –  ничего.

Необычное явление заинтересовало Тидженса. Он с беспокойством наблюдал спуск, опасаясь, что Валентайн оступится на невидимой подножке и расшибется. Однако девушка сразу же спрыгнула на землю с безрассудной смелостью, проигнорировав и подножку, и его предостережение. Сам бы он не осмелился спрыгнуть в плотную белую пелену.

Он хотел спросить: «Вы не ушиблись?», но это было бы чересчур, ведь он уже крикнул: «Осторожнее!», чем выразил свое беспокойство. Тидженс, как истинный уроженец Йоркшира, вел себя сдержанно, это южане, вроде Валентайн, мягкие и эмоциональные –  им ничего не стоит спросить «вы не ушиблись?», в то время как Тидженсу оставалось лишь неопределенно хмыкнуть. Однако мягкость Валентайн объяснялась исключительно происхождением, а не полом. Мужчинам-южанам она ни в чем не уступала. Тидженс как представитель более сдержанных в проявлениях северян не мог уронить достоинство. Поэтому он не спросил: «Вы не ушиблись?», хоть ему и хотелось.

До него донесся приглушенный, словно потусторонний возглас:

– Подавайте иногда голос. Тут внизу жутковато, а фонарь никуда не годится. Почти не светит.

Тидженс вернулся к размышлениям о свойствах водяного пара. Его позабавила мысль о том, как нелепо он, должно быть, смотрится. Справа от него висел необычайно яркий рожок месяца, прокладывая лунную дорожку в тумане. Рядом с месяцем сияла гротескно большая звезда, над ними в экстравагантной позе разлеглась Большая Медведица –  единственное известное ему созвездие. Тидженс, будучи математиком, терпеть не мог астрономию. Эта наука была недостаточно точна для его математического ума и в то же время слишком бесполезна в повседневной жизни. Он, разумеется, занимался расчетами движений небесных тел, но не наблюдая их, а опираясь лишь на цифры. Небо над головой было усыпано звездами, большими, изливающими свет, а ближе к рассвету –  бледнеющими, временами исчезающими из виду.

Заслоняя луну, плыло несколько облачных разводов, розовых снизу, темно-сизых сверху на фоне бледно-голубого, почти бесцветного неба. На большом расстоянии темные кроны деревьев казались коралловыми островами в море тумана –  он насчитал четыре «острова». Сравнение показалось ему дурацким, но другого на ум не пришло.

Но самым непостижимым был сам туман. Тидженс будто погрузился в него по шею, серебристая поверхность тянулась во все стороны, насколько хватало глаз. Впрочем, когда он поднимал руки на уровень груди, их можно было разглядеть –  две бледные рыбины, от которых уходили в никуда черные поводья. Если дернуть, лошадь вскидывала голову. Тогда на поверхность всплывали два острых уха –  лошадь была чуть выше шестнадцати ладоней, значит, туман достигал трех метров. Или около того. Ему хотелось, чтобы мисс Уонноп вновь села в коляску и еще раз спрыгнула. Теперь, будучи подготовленным, он посмотрел бы на ее исчезновение более научно. Разумеется, он не мог ее об этом просить, а жаль. Явление могло бы подтвердить или опровергнуть его гипотезу о природе дымовой завесы. Говорят, китайцы эпохи династии Мин подкрадывались и повергали врагов под прикрытием испарений –  разумеется, не ядовитых. Он читал, что патагонцы под прикрытием дыма приближались к птицам и зверям настолько, что ловили их руками. А греки времен Палеологов…

– Вы бы сказали что-нибудь, –  раздался голос мисс Уонноп снизу. –  Тут одиноко и к тому же опасно. По обеим сторонам овраги.

Да, в этой местности наверняка по обе стороны от дороги были рвы. Он должен был подать голос, не выразив при этом беспокойства. Начал было насвистывать песенку про Джона Пила[42]. Но свистел он из рук вон плохо. Тогда Тидженс запел «Знаешь ли ты Джона Пила?» и почувствовал себя полным дураком.

Тем не менее он продолжал петь –  единственную известную ему песенку, марш йоркширского пехотного полка в Индии, в котором служили его братья. Кристофер тоже хотел служить, но его отец отказался отправлять в армию больше двух сыновей. Сможет ли он когда-нибудь еще «пробежать с овчарками Джона Пила»? Тидженс пару раз охотился в Кливленде, бегал со сворами крестьянских псов, кормящихся хозяйскими объедками, –  в его детстве так было модно. Он представлял себя Джоном Пилом в сером сюртуке. Они продирались сквозь заросли вереска к угодьям Уортона, свора неслась без удержу, туман спускался с холма, оседая каплями на вереске. Совсем другой туман –  не серебристая дымка, как здесь, на юге. Здесь не туман, а ерунда какая-то. Наводит на глупые мысли о волшебстве. Ох уж этот юг! На севере туман сползал с холмов серыми клубами, обнажая черные склоны.