Форд Форд – Каждому свое (страница 26)
– Миссис Уонноп, – начал Тидженс, – я должен вам сказать, что о вашей дочери и обо мне ходят слухи. Грязные слухи!
Хозяйка дома, пребывая в собственных мыслях, рассеянно посмотрела на собеседника.
– Что-что? Ах да! Из-за случая на поле для гольфа. Выглядело, конечно, подозрительно. Вдобавок вы устроили переполох, защищая Валентайн от полиции.
После некоторого раздумья миссис Уонноп авторитетно заявила:
– Ничего, все уладится.
– Должен вам сказать, – настаивал Тидженс, – дело серьезнее, чем вы думаете. Полагаю, мне не следует здесь находиться.
– Что вы! – ахнула она. – Где же вам еще находиться? Я знаю, вы не в ладах с женой. Она у вас вздорная особа. Мы с Валентайн лучше о вас позаботимся.
Тидженс, который, несмотря ни на что, берег репутацию жены, насторожился. Он довольно резко уточнил, почему миссис Уонноп называет Сильвию вздорной. Та вяло оправдывалась:
– Не берите в голову, дорогой. Вы уж простите, я догадалась, что между вами не все ладно, – в силу природной проницательности. А раз вы, очевидно, хороший человек, значит, неприятности от нее. Вот и все, уверяю вас.
Тидженс вздохнул с облегчением, к нему вернулась решимость. Ему нравился дом. Нравилась атмосфера, скромность, со вкусом выбранная мебель, светлая гостиная, привычка к тяжелому труду, взаимная любовь матери и дочери, очевидная симпатия обеих к нему. Он обещал себе сделать все возможное, чтобы не испортить репутацию дочери хозяйки дома.
Тидженс вкратце и по возможности деликатно пересказал разговор с генералом Кэмпионом в раздевалке. Ему как наяву вспомнились потрескавшиеся умывальники на дубовых тумбах. По мере рассказа лицо миссис Уонноп как будто посерело и даже осунулось, приняв почти сердитое выражение. Время от времени она кивала – то ли поощряя рассказчика, то ли впадая в дрему.
– Мальчик мой, – наконец сказала она, – ужасно, когда про тебя болтают невесть что. Я понимаю. Вот так всю жизнь варишься в сплетнях и лишь под конец узнаешь, что все это неважно.
Она немного задремала, потом вновь встрепенулась:
– Не знаю, как помочь вашей репутации. Ах, если бы это было в моих силах! Но у меня свои заботы. Содержать дом, кормить детей, платить за школу. Я не могу уделять должного внимания чужим проблемам.
Окончательно проснувшись, миссис Уонноп поднялась с кресла.
– Какая я неблагодарная! – воскликнула она, сильно напомнив дочь, затем величаво, как и подобает даме в викторианском платье и длинной шали, обошла кресло Тидженса, остановившись за высокой спинкой.
– Дорогой мой, – начала она, погладив его по голове. – Жизнь порою жестока. Я старая романистка и знаю это. Вы трудитесь до изнеможения, спасая нацию, а ее представители, будто стая обезьян, рвут в клочья вашу же репутацию. Сам Диззи[41] как-то сказал мне на званом обеде: «Вот и я, миссис Уонноп…»
Она сбилась с мысли, потом вернулась к начатой теме.
– Мальчик мой, – прошептала она, склоняясь к его уху. – Мальчик мой, это ерунда, сущая ерунда. Все уладится. Главное в жизни – хорошо делать свою работу. Поверьте женщине, прожившей тяжелую жизнь, трудившейся, как говорится, в поте лица. И это не преувеличение. Вы тоже найдете утешение в работе. Сплетни улягутся. А может быть, и нет, на все воля божья. Но это не важно. Поверьте, воистину «по мере дней твоих будет и сила твоя».
Миссис Уонноп опять отвлеклась; ее сильно занимал сюжет нового романа, и хотелось вернуться к работе над ним поскорее. Она стояла, глядя на выцветшую фотографию мужа в бакенбардах и накрахмаленной манишке, продолжая машинально поглаживать Тидженса по голове.
Тидженс застыл. Глаза его увлажнились; бесхитростный и ранимый по натуре, он не выдерживал проявлений нежности. Избегал театра, чтобы не утирать тайком слезы во время трогательных любовных сцен. Он дважды попытался что-то сказать, но не смог. Ему не хотелось двигаться.
Как только поглаживание прекратилось, он поспешно встал.
– Миссис Уонноп, – заявил он, повернувшись к хозяйке, – вы совершенно правы. Мне не следует беспокоиться о том, что говорят обо мне эти мерзавцы, но я беспокоюсь. Я подумаю над вашими словами и постараюсь осознать.
– Да-да, дорогой, – рассеянно сказала она, по-прежнему глядя на фотографию.
– Однако, – продолжил Тидженс, взяв ее за обтянутую перчаткой руку и проводя обратно к креслу, – в данный момент меня беспокоит не моя репутация, а репутация вашей дочери Валентайн.
Миссис Уонноп величественно опустилась в кресло, словно приземлившийся воздушный шар.
– Валентайн? – переспросила она. – О, вы считаете, что ее перестанут принимать? Об этом я не подумала. А ведь правда.
Миссис Уонноп надолго погрузилась в раздумья. Тем временем в комнату, посмеиваясь, вошла сама Валентайн. Она кормила кучера обедом, и он очень позабавил ее восторженными отзывами о Тидженсе.
– У вас теперь есть почитатель, – заявила она, продолжив низким голосом, передразнивая кучера: – «Как он проколол треклятый ремень! Как хохотун трухлявое дерево».
Она пояснила, что хохотуном в Кенте называют зеленого дятла, и рассказала, что Джоэл выпил пинту пива, перемежая каждый глоток хвалебными речами. Затем, уже убирая со стола, спросила:
– У вас ведь нет друзей в Германии?
– У меня жена в Германии, – откликнулся Тидженс. – В местечке под названием Лобшайд.
Валентайн поставила стопку тарелок на черный лакированный поднос.
– Мне очень жаль, – сказала она без особого сожаления. – С телефоном сплошные недоразумения. Значит, это была телеграмма для вас. Я сначала подумала, что прислали тему для маминой статьи. Ее всегда сопровождают первыми буквами названия газеты – похоже на ваши инициалы, а отправительницу зовут Хопсайд. В общем, я нашла сообщение странным, но решила, что речь идет о немецкой политике и мама разберется. Вы спите?
Тидженс открыл глаза; девушка, оказывается, уже стояла подле его кресла. Она протягивала ему клочок бумаги, где было записано послание. Клочок был маленьким, и строчки сливались одна с другой. Послание гласило: «Ладно. Только привезите Алло-Центральную. Сильвия Хопсайд Германия».
Тидженс, отклонившись на спинку, долго смотрел на слова, не видя в них смысла. Девушка, положив записку ему на колени, вернулась к столу. Он представил, как она озадаченно стоит с телефонной трубкой.
– Как я сразу не догадалась? – рассуждала она. – Это не могло быть про статью. Маме никогда не звонят в субботу.
Тидженс сказал громко, чеканя каждое слово:
– Это значит, что во вторник я еду к жене и везу с собой ее горничную.
– Вы счастливчик, – отозвалась мисс Уонноп. – Я вам завидую. Никогда не бывала на родине Гете и Розы Люксембург.
Она быстро смела со стола крошки специальной щеткой и вышла с полным подносом и полотенцем, перекинутым через локоть. Удивительно, как четко она двигалась, не переставая говорить. Как видно, сказывался опыт работы горничной. Другая девушка убирала бы в два раза дольше и вряд ли смогла бы поддерживать разговор. Вот что значит эффективность. Тидженс вдруг ясно осознал, что возвращается к Сильвии, а значит, в ад. Ад кромешный! Злой и искусный дьявол… Нет, дьявол глуп и карает лишь огнем и серой – только Бог способен заставить страдать по-настоящему. Значит, Господь решил обречь его, Кристофера Тидженса, на вечные муки, и он бессилен против божьей воли, ему остается лишь уповать на милость. За что? За какие прегрешения? Ведь Господь милосерден. Вероятно, плотский грех карается суровее других.
Будто выжженное в памяти клеймо, возник образ их утренней столовой. Медная утварь, бесконечные яйцеварки, тостеры, грили и грелки для чайника – никому не нужный хлам, который Тидженс терпеть не мог. Нагромождения тепличных цветов, которые он ненавидел за вычурность и восковую неестественность; безвкусные белые стены, а на них посредственные репродукции Гейнсборо, изображающие розовощеких женщин в шляпках, продающих макрель и метлы. Отвратительный свадебный подарок. Миссис Саттеруайт в пеньюаре и огромной шляпе рассеянно листает «Таймс», шелестя страницами. Сильвия, не способная усидеть на месте, ходит по комнате с куском тоста. Очень высокая, красивая, грациозная, пышущая здоровьем и бездушная, как породистая скаковая лошадь. Специальной породы, которую много лет тренировали сводить с ума мужчин определенного склада.
Сильвия ходила из угла в угол, восклицая: «Скучно! Как скучно!» Иногда даже била посуду. И, не замолкая, говорила. Умно, но безрассудно, раздражающе голословно, сыпала бестактными вопросами, что-то требовала, а он, как истинный джентльмен, был вынужден отвечать. А голову сжимало, словно обручем. Возникшая перед глазами картина буквально вдавила его в кресло. Железный обруч вновь охватил виски.
Миссис Уонноп что-то сказала, он, кажется, ответил.
«Боже, – думал Тидженс, – если ты и правда караешь за плотские грехи, то я заслужил кару».
Разве он не вступил в плотскую связь с этой женщиной до брака? В вагоне поезда по дороге в Дьюкрис. Как она была красива!
Куда же делась ее привлекательность? В тот вечер она была неотразима. Неслись за окном графства. В глубине души он сразу понял, что она нарочно его соблазнила. Однако разум упорно гнал эту мысль. Джентльмен не должен думать такое о жене.
Попробуй не думать. Она уже тогда носила ребенка от другого. Вот уже четыре месяца он пытается не думать об этом, глушит себя статистическими расчетами и рассуждениями о теории волн. В последний вечер, накануне своего побега, она обронила: «Вы же позаботитесь о нем… в любом случае». Потом она еще что-то говорила, но «в любом случае» не давало ему слушать. Она была одета во все белое и, говоря, медленно стягивала с тонких рук длинные перчатки.