Форд Форд – Каждому свое (страница 25)

– Похоже на фобию –  у женщин такое часто случается, –  заметила мисс Уонноп.

Почти бегом миновав калитку, остановилась.

– Только не думайте, –  сказала она, –  что, сдержав полицию своим мужским могуществом, вы разрушили мои романтические мечты. Вовсе нет! Я не хочу, чтобы за мной гонялась полиция. Я умерла бы, если бы меня отправили в Уондсворт. Я трусиха.

– О нет, вы не трусиха, –  ответил Тидженс рассеянно.

Он был погружен в свои мысли, как, впрочем, и его собеседница.

– По-моему, вы настоящая героиня. Не потому, что упорно продолжаете действовать, хоть и боитесь последствий. Я бы сказал, вы умудряетесь ходить по грязи и не пачкаться.

Будучи слишком воспитанной, чтобы перебивать, она выждала, пока он закончит, прежде чем сказать:

– Давайте сразу договоримся. Очевидно, мама хочет часто вас видеть. Вы станете спасителем и талисманом, как ваш отец. Полагаю, вы вполне готовы –  вчера спасли меня от полиции, сегодня, похоже, спасли мамину шею. Также собираетесь выручить для нас двадцать фунтов. Вы ведь выручите, раз обещали? Двадцать фунтов для нашей семьи не пустяк. Таким образом, вы станете нашим bel ami![39]

– Надеюсь, что нет, –  отказался Тидженс.

– О, я вовсе не имею в виду, –  пояснила она, –  что вы добьетесь славы, крутя романы со всеми женщинами семьи Уонноп. К тому же, кроме меня, никого и нет. Но мама непременно навесит на вас всякие странные поручения, и для вас всегда найдется место за нашим столом. Зря морщитесь. Я готовлю вполне прилично, хоть и без особых изысков. Училась у профессиональной поварихи. Правда, она пила… Поэтому в половине случаев я готовила сама, а семья была привередливая. В Илинге все такие –  через одного члены окружного совета. Так что я знаю мужчин…

Она остановилась и добродушно добавила:

– Ради бога, скажите уже все, что думаете. Я была резка и прошу прощения. Неприятно стоять как чучело, пока невозмутимый и хладнокровный джентльмен спасает тебя, как настоящий адмирал Крайтон.

Тидженс болезненно поморщился. Девушка попала в точку: жена тоже упрекала его в излишнем хладнокровии.

– Нет, это нечестно! Я неблагодарная! –  воскликнула Валентайн. –  Вы всего лишь вели себя как знаток своего дела среди жалких профанов. Но, пожалуйста, скажите прямо. Вежливо и красноречиво, если по-другому не умеете. Скажите, что вы не лишены сочувствия к нашим целям, но самым решительным образом осуждаете наши методы.

Тидженс вдруг осознал, что эта женщина всерьез интересуется борьбой за права женщин, а не просто хочет вовлечь его в пустой разговор. Ответ его был честным и вдумчивым:

– Напротив. Я решительно одобряю методы, но цели у вас совершенно идиотские.

– А вы знаете, что мою подругу Герти Уилсон, которая в данный момент лежит в постели у нас дома, полиция разыскивает не только из-за вчерашнего набега, но и за поджог почтовых ящиков?

– Не знал. Что ж, вполне разумно. Если бы мои письма сгорели, я был бы раздосадован, но одобрил бы метод.

– Как вы думаете, –  спросила она серьезно, –  мы с мамой сильно рискуем, укрывая Герти? Не дай бог мама тоже пострадает! Она ведь даже не поддерживает суфражизм.

– Не знаю, что именно вам грозит, –  сказал Тидженс, –  но нам лучше как можно скорее вывезти мисс Уилсон из вашего дома.

– Вы поможете?

– Разумеется, –  ответил он. –  Ваша мама не должна испытывать неудобств. Она написала единственный стоящий роман со времен XVIII века.

Валентайн, остановившись, пылко произнесла:

– Слушайте, вы же не из тех мерзавцев, которые утверждают, что женщины не должны голосовать? Жизнь женщин ужасна! Правда-правда! Если бы вы видели то, что видела я, вы бы поняли. –  Голос ее стал глубоким, в глазах стояли слезы. –  Бедные женщины! –  продолжила она. –  Совершенно беспомощные существа. Мы должны изменить законы о разводе. Добиться улучшения условий труда. Вы бы тоже не потерпели, знай вы все, что известно мне.

Проявление эмоций как будто устанавливало между ними некую близость –  для Тидженса совершенно нежелательную, и он смутился. Женщины проявляют эмоции только перед членами семьи. Он сухо сказал:

– Возможно, не потерпел бы, но я об этом ничего не знаю.

– Да вы чудовище! –  воскликнула она. –  За эту резкость я уже не попрошу прощения. Не верю, что вы на самом деле так думаете, но даже сказать такое –  бессердечно.

Бессердечие также входило в число недостатков, приписываемых ему Сильвией, и Тидженс вновь поморщился.

– Знай вы историю с работницами армейской швейной фабрики в Пимлико, не говорили бы, что женщинам не нужно право голоса, –  настаивала мисс Уонноп.

– Прекрасно знаю этот случай, –  возразил Тидженс. –  Столкнувшись с ним по долгу службы, я нашел его блестящим доказательством того, что голосование –  вообще бесполезная штука.

– Значит, мы говорим о разных случаях, –  сказала она.

– Нет, об одном, –  продолжил Тидженс. –  Фабрика военной одежды в Пимлико принадлежит к вестминстерскому избирательному округу, а заместитель министра по военным вопросам –  его депутат. На последних выборах он победил с перевесом в шестьсот голосов. На швейной фабрике работало семьсот мужчин, получавших один шиллинг и шесть пенсов в час. Все они были избирателями Вестминстера. Все семьсот написали заместителю министра, требуя повысить зарплату до двух шиллингов и угрожая проголосовать против него на следующих выборах.

– Ну и что?

– А то, –  продолжил Тидженс, –  что заместитель министра просто уволил семьсот рабочих, которым платили восемнадцать пенсов, и нанял на их место семьсот работниц за десять пенсов. Что хорошего получили бы семьсот рабочих от права голоса? Что вообще от него хорошего?

Мисс Уонноп замешкалась с ответом, а Тидженс поспешно продолжил, не дав ей возможности опровергнуть:

– Вот если бы семьсот работниц вместе с другими угнетенными женщинами страны, пригрозив заместителю министра, начали жечь почтовые ящики и рыхлить поля для гольфа возле его загородного дома, то на следующей неделе им платили бы уже по полкроны. Это единственно верный способ. Так устроена феодальная система.

– Поля для гольфа мы бы не осмелились трогать, –  сказала мисс Уонноп. –  Этот вопрос даже поднимали на прошлом собрании союза[40], но решили, что выпад против спорта не принесет нам популярности. Лично я была за.

– Как прискорбно, –  простонал Тидженс, –  что женщины, объединившись в совет, тоже не могут перейти от слов к делу.

– Кстати, –  перебила его девушка, –  вы не продадите нашу лошадь, как обещали. Вы забыли, что завтра воскресенье.

– Тогда продам в понедельник, –  сказал Тидженс. –  А суть феодальной системы в том…

Обед был превосходным: холодная баранина и молодой картофель с мятным соусом и нежнейшим винным уксусом; вполне приличное столовое вино и прекрасный портвейн (миссис Уонноп обратилась к поставщикам покойного профессора). После еды в прихожей зазвонил телефон, и мисс Уонноп сама пошла ответить.

Коттедж был очевидно недорогим –  старый, довольно просторный и удобный, однако попытка хозяев придать уют комнатам с низкими потолками была столь же очевидна. Окна столовой выходили на обе стороны, через потолок тянулась балка; стол украшало столовое серебро, купленное на распродажах, и старые хрустальные бокалы; по обе стороны от очага стояли кресла, доставшиеся от деда. В саду виднелись дорожки из красного кирпича, подсолнухи, мальвы и алые гладиолусы. Все было скромным, но ухоженным, вплоть до ровно подвешенной калитки.

Тидженс во всем видел вложенный труд. Эта женщина всего несколько лет назад осталась без средств к существованию, в бедственном положении, едва сводила концы с концами. Сколько усилий понадобилось. И сколько еще предстоит. Сын в Итонской школе… Героизм –  хоть и бессмысленный.

Они сели в кресла у камина. Миссис Уонноп олицетворяла собой безупречную хозяйку и светскую даму. Женщина с кипучей (временами бьющей через край) энергией, но натерпевшаяся от жизни. Похожая на старого коня, который, умотав трех конюхов в конюшне, срывается с места, словно ретивый жеребец, но вскоре переходит на легкую рысь. На лице читались явные следы усталости, щеки, хоть и румяные от свежего воздуха, были испещрены морщинами. Сейчас, сидя в длинной кружевной шали, сложив на коленях пухлые ручки, она была подлинной викторианской великосветской дамой. Однако за обедом обронила, что уже четыре года каждый день, за исключением сегодняшнего, пишет по восемь часов подряд.

В субботний день ей не нужно было писать передовицу.

– Сегодня я сделала исключение, –  сказала она, –  только ради вас, потому что вы сын своего отца. Исключительно ради вас. Никто другой не заставил бы меня изменить привычке. Даже… –  Тут она назвала очень уважаемое ею имя. –  Честное слово!

За обедом миссис Уонноп рассуждала на глубокие отвлеченные темы, допуская невероятнейшие неточности, особенно в вопросах политики. Тидженс восхищался ее жизненным опытом.

Теперь же он сидел в роли дорогого гостя, на маленьком столике перед ним стояла чашечка кофе и портвейн.

– Друг мой, вы так заняты. Вам непременно нужно везти девушек в Плимсолл сегодня? Они молоды и безрассудны, а работа –  превыше всего.

– Дело не в расстоянии, –  сказал Тидженс.

– В расстоянии тоже, уверяю вас, –  улыбнулась она. –  Это двадцать миль за Тентерденом! Даже если отправитесь раньше десяти, с восходом луны, вернетесь только к пяти утра –  если ничего не случится. Впрочем, лошадь в порядке.