Форд Форд – Каждому свое (страница 22)
– Подождите, – шепнул Макмастер и, повернувшись к миссис Дюшмен, сказал: – Я могу остановить его. Вы позволите?
– Да-да! Все что угодно! – ответила та.
Макмастер заметил слезинки на ее щеках – это было невыносимо! Тихо и яростно он шепнул в волосатое ухо боксера:
– Ударьте его в печень. Большим пальцем. Как можно сильнее – только палец не сломайте.
Мистер Дюшмен, разгорячившись, размахивал руками, переводя взгляд от одного отвернутого от него лица к другому.
– Вот и я после свадебной церемонии… – громогласно начал он.
Миссис Дюшмен вскрикнула. И тут недостойного раба постигла кара господня – так решил мистер Дюшмен. Такой сильной боли он еще не испытывал: у него потемнело в глазах, и он, скорчившись, рухнул на свой стул.
– Он больше не будет вскакивать, – шепнул Макмастер благодарному боксеру. – Захочет, но побоится.
– Дражайшая госпожа! – обратился он к миссис Дюшмен. – Все кончено. Это научно разработанный прием. Условная реакция на нервный раздражитель.
– Простите, – всхлипнула миссис Дюшмен. – Вы теперь не сможете меня уважать.
Она смотрела в его лицо, как ищущий пощады узник смотрит в лицо палача. Сердце ее остановилось, дыхание замерло.
А потом наступило блаженство. Под скатертью она ощутила прохладные пальцы в своей ладони. Этот человек всегда знал, что нужно делать. Она пожала его руку, чье прикосновение успокаивало, будто масло амброзии.
В наступившем умиротворении его голос звучал мягко и уверенно. Макмастер говорил, тщательно подбирая слова, с необычайной изысканностью. Он объяснил, что некоторые процессы – не что иное, как нервный импульс, который можно пресечь (порою даже навсегда) страхом, а именно нежеланием испытывать сильную боль.
Перри тем временем сказал на ухо хозяину:
– Пора готовиться к завтрашней проповеди, сэр.
Мистер Дюшмен удалился так же тихо, как пришел, исчезнув за маленькой дверкой в дальнем конце комнаты.
– Вы из Эдинбурга, верно? Наверное, знаете побережье Файфшира? – спросил Макмастер.
– Как мне не знать?
Его рука оставалась в ее. Он начал говорить о золотистом утеснике на прибрежных скалах и о песчанках, семенящих по полосе отлива; его шотландский выговор и красочные описания перенесли миссис Дюшмен в детство, и глаза ее опять наполнились слезами – на этот раз счастливыми. Отпустив его прохладную руку, она вдруг почувствовала себя обездоленной.
– Вы наверняка знаете усадьбу Кингасси-хаус, совсем рядом с вашим городом, – сказала она. – Там я проводила каникулы, когда была маленькой.
– Возможно, я бегал босиком где-то рядом с вашим великолепным жилищем, – ответствовал он.
– О нет! Вряд ли. У нас слишком большая разница в возрасте. Знаете, мне нужно будет вам еще кое-что сказать… – Тут она, вновь вооружившись очаровательной улыбкой, обратилась к Тидженсу: – Представляете, мы с мистером Макмастером почти играли вместе в детстве.
Тидженс посмотрел на нее с жалостью, чего она терпеть не могла.
– Тогда вы более старинный друг, чем я, – заметил он. – Мы знакомы с четырнадцати лет. Впрочем, осмелюсь предположить, я знаю его лучше. Макмастер хороший малый.
Миссис Дюшмен с раздражением уловила в голосе Тидженса снисходительность (как он смеет, Макмастер в сто раз его достойнее), а еще поняла, что Тидженс советует оставить его друга в покое.
Миссис Уонноп вдруг громко и радостно вскрикнула. Мистер Хорсли рассказывал ей о необычной рыбе, которая водилась в реке Мозель во времена римского правления – большая часть его эссе о поэме Авзония была посвящена рыбам.
– Многие говорят, что это была плотва, – громыхал он. – Но сейчас плотва в реке не водится. В поэме сказано: зеленая рыбина, а у плотвы красные плавники.
Вскрик миссис Уонноп в сочетании с решительным жестом (она закрыла мистеру Хорсли рот, проехавшись широким рукавом по его тарелке) прервал его речь.
– Тидженс! – вскрикнула еще раз миссис Уонноп. – Неужели это вы?
Она выбралась со своего места, прихватив с собой дочь, и, обойдя стол, обрушила на молодого человека шумные излияния любви. Когда Тидженс повернулся к миссис Дюшмен, она узнала его орлиный профиль – точь-в-точь как у его отца. Она поведала, как отец Тидженса спас ей жизнь и стал ее талисманом (все сидящие за столом, кроме самого Тидженса, знали эту историю наизусть). Она тут же предложила сыну своего благодетеля сердце, душу, жизнь и кошелек. Поскольку завтрак подходил к концу, она решила немедленно облагодетельствовать Тидженса, пригласив на обед, и, крепко ухватив его под руку, мимолетом бросила Макмастеру:
– Прошу прощения, не могу помочь вам со статьей, я должна показать моему дорогому Крисси кое-какие книги, которые будут ему интересны. Срочно! Сию минуту!
Миссис Уонноп немедля двинулась к выходу, увлекая Тидженса. Ее дочь последовала за ними, как грациозная лебедка. Миссис Дюшмен непринужденно принимала благодарности гостей за чудесный завтрак, предлагая «заезжать почаще».
Затихали последние отзвуки окончившегося праздника. Макмастер и миссис Дюшмен стояли друг напротив друга, их взгляды были полны тревоги и томления.
– Невыносимо уезжать сейчас, – произнес он, – но меня ждут.
– Да, конечно. Ваши знатные друзья, – откликнулась она.
– Всего лишь мистер Уотерхаус и генерал Кэмпион. Ну и мистер Сэндбах, конечно.
Она обрадовалась, что имени Тидженса не прозвучало – значит, ее герой затмит этого вульгарного приятеля юности, претендующего на звание его лучшего друга.
Она воскликнула почти резко:
– Вы ошибаетесь насчет Кингасси-хаус. Это всего лишь летний пансион для девочек. Ничего особенного.
– Он выглядел недешево, – сказал Макмастер, а миссис Дюшмен чуть покачнулась от волнения.
– Да-да… – почти прошептала она. – Но посмотрите, кто вы теперь. А я лишь дочь бедных Джонстонов из графства Мидлотиан. Вконец обедневших. Мой муж… Можно сказать, он меня купил. Понимаете? Устроил в дорогую школу, когда мне было четырнадцать. Семья была рада. Мне иногда кажется, что моя мать знала о его недуге еще до свадьбы. – Она вздрогнула всем телом. – Ох, гадость! Гадость! Но я хочу, чтобы вы все знали.
Руки его дрожали, как будто в несущемся на всей скорости экипаже.
Губы их встретились в порыве страсти и понимания. Оторвавшись от нее, он сказал:
– Я должен видеть вас сегодня. Я сойду с ума от волнения за вас.
– Да-да! – прошептала она. – На тисовой аллее. – Закрыв глаза и крепко прижавшись к нему, добавила: – Вы… первый мужчина в моей жизни.
– Я буду последним, – заявил он.
В круглом зеркале с резной рамой он увидел комнату с высоким потолком и длинными шторами и их переплетенные фигуры – как брошь в сверкающей оправе.
Затем они отстранились, все еще держась за руки, чтобы взглянуть друг на друга.
– Макмастер! – произнес голос Тидженса. – Сегодня ужинаем у миссис Уонноп. Наряжаться не обязательно.
Он смотрел на них безо всякого выражения, будто прервал карточную партию – громоздкий и румяный, с седой прядью в светлых волосах.
– Хорошо, – ответил Макмастер. – Это же недалеко отсюда? После ужина мне нужно будет отлучиться по одному делу.
Тидженс не возражал. Он и сам собирался работать после ужина. Возможно, всю ночь корпеть над делом Уотерхауса.
Когда Тидженс вышел, миссис Дюшмен сказала с внезапным приступом ревности:
– Вы позволяете ему командовать.
– Кому? Крисси? – рассеянно спросил Макмастер. – Ну да… Иногда командует он, иногда я. Мы часто ходим в гости вместе. Он мой лучший друг. Самый талантливый человек в Англии, из прекрасной семьи. Тидженс из Гроуби.
Он продолжал расхваливать друга, хотя почувствовал, что тот пришелся не по душе миссис Дюшмен:
– Тидженс сейчас делает расчеты для правительства. Кроме него, с ними никто не справился бы. А он справится.
Макмастера вдруг охватила усталость, им овладело спокойное торжество. И еще он вдруг подспудно осознал, что будет реже видеться с Тидженсом. Какое горе.
– «С тех пор как мы с тобою идем рука в руке…» – дрогнувшим голосом процитировал он.
– О да! – ответил ее глубокий голос. – Прекрасные строки. Так и будет. Однако сейчас мы должны расстаться. Но не душою.
Собственные слова показались ей нежными и печальными, и как приятно было произнести их со всею глубиной чувства, будя в душе Макмастера картины счастья. Он тоже трагически подтвердил:
– Нам нужно подождать. – И добавил страстно, уже представляя тисовую ограду в сумерках: – До сегодняшнего вечера.
За окном проехал, поблескивая на солнце, автомобиль.
– Да-да! – воскликнула она. – В переулок выходит маленькая белая калитка.
Ее ждал разговор, полный тоски и страсти, средь неясных очертаний в полумраке. Такое безумство она могла себе позволить.