Форд Форд – Каждому свое (страница 21)
– Доброе утро, доктор! – приветствовал он и продолжил, заглушая слабые протесты собеседника: – Да-да! Ваш стетоскоп наверняка аккуратно сложен в начищенном цилиндре, который вы оставили в холле.
Бывший боксер, в шерстяных гетрах, узких бриджах из плотной ткани и застегнутом до подбородка жакете, походил на конюха при богатом помещике; он выразительно взглянул на Макмастера, затем, указав глазами на мистера Дюшмена, слегка приподнял бровь. Макмастер, который хорошо знал бывшего учителя Тидженса по боксу, без труда понял зашифрованное послание: «Странная перемена. Присмотрите за ним минутку, сэр». Перри по-боксерски бесшумно отошел к буфету. Макмастер украдкой взглянул на миссис Дюшмен. Она сидела к нему спиной, погруженная в разговор с Тидженсом. У Макмастера слегка екнуло сердце при виде того, что мистер Дюшмен приподнялся, выглядывая из-за серебряных заграждений. Однако тот вновь опустился на стул и, глядя на Макмастера с хитростью, странно смотрящейся на его аскетическом лице, воскликнул:
– А ваш друг? Тоже врач? Тоже при стетоскопе? Разумеется, ведь для постановки диагноза нужны два врача.
Он замолчал, лицо его вдруг исказилось от ярости, он оттолкнул руку Перри, незаметно подсовывающую тарелку с камбалой.
– Уберите! – начал он оглушительно. – Это искушение, грязный порок! – Затем, еще раз опасливо взглянув на Макмастера, передумал: – Да-да, Перри! Хорошо. Да! Камбала. И немного почек. Еще! Да. Грейпфрут. И хереса. – Он, по всем правилам этикета расправив салфетку на коленях, поспешно засунул в рот кусочек рыбы.
Макмастер терпеливо и отчетливо представился. Он Макмастер, они с мистером Дюшменом переписывались по поводу его монографии. Мистер Дюшмен пристально посмотрел на него, подозрительность постепенно сменилась злорадным ликованием.
– Ах да, Макмастер! – воскликнул он. – Макмастер! Начинающий критик. И наверняка любитель наслаждений. Да, вы телеграфировали о приезде. Два друга. Не врачи – друзья.
Близко склонившись к Макмастеру, он вдруг заметил:
– У вас уставший вид. Перетрудились?
Макмастер собирался сказать, что действительно много работает, когда с визгливым смешком прямо ему в лицо прозвучала пошлая фразочка на ломаной латыни, которую услышали миссис Дюшмен и Тидженс. Макмастер понял, с кем имеет дело. Он еще раз взглянул на боксера и, слегка наклонив голову, опять окинул взглядом мистера Хорсли, чьи размеры приобрели новое значение. Затем, усевшись поудобней, принялся за почки. Кругом явно присутствовало достаточно сильных мужчин, чтобы усмирить мистера Дюшмена, если тот впадет в агрессию. Профессионалов. По забавному совпадению, в Кембридже Макмастер чуть не нанял этого самого Перри приглядывать за своим другом Симом. Сим – блистательный остряк, здравомыслящий, порядочный и даже пуританский в обычном состоянии, был подвержен таким же кратковременным приступам, как мистер Дюшмен. Находясь в обществе, он порою выкрикивал (или же нашептывал) немыслимые пошлости. Макмастер, очень любивший Сима, сопровождал его, когда только мог, и в процессе научился справляться с подобными проявлениями. Он даже обрадовался, подумав, что выиграет в глазах миссис Дюшмен, если спокойно и умело справится с ситуацией. Возможно, это их сблизит. О лучшем исходе он и не мечтал.
Он знал, что миссис Дюшмен повернулась к нему, чувствовал, что она прислушивается и наблюдает – ее взгляд словно пригревал щеку. Однако не оборачивался – нельзя было отводить глаза от злорадного лица мистера Дюшмена, который, склонившись к гостю, продолжал цитировать Петрония. Макмастер сдержанно ел почки.
– Это неисправленный вариант ямбов, – заметил он. – В переводе Виламовица-Меллендорфа…[34]
Мистер Дюшмен прервал его, положив тонкую руку на предплечье. И продолжил восторженно декламировать, слегка наклонив голову, будто прислушиваясь к невидимым хористам. На среднем пальце красовался перстень из сердолика в оправе из червонного золота. Макмастер терпеть не мог оксфордскую манеру латинского произношения. Коротко взглянув на миссис Дюшмен, встретил ее взгляд – большие затуманенные глаза, полные благодарности и блестящие от слез.
Вновь повернулся к Дюшмену, он вдруг осознал – она страдает. Страдает мучительно! Ему и в голову не приходило, что она может страдать – отчасти потому, что сам он обладал крепкими нервами, отчасти потому, что ничего не замечал, опьяненный ее вниманием. Нет, ее страданий нельзя допустить ни в коем случае.
Миссис Дюшмен тем временем была в агонии. Макмастер, едва взглянув, отвернулся. Он, должно быть, презирает ее и сердится, что его поставили в ужасное положение. Охваченная болью, она тронула его за рукав.
Макмастер, почувствовав ее прикосновение, мгновенно переполнился нежностью, но упрямо не поворачивал голову. Ради нее самой он не отводил взгляд от безумного лица. Надвигалась буря. Мистер Дюшмен перешел к английским переводам. Положил обе ладони на скатерть, готовясь опереться на стол. Еще немного, и он поднимется и начнет кричать непристойности во всеуслышанье. Надо было действовать.
Макмастер произнес как можно суше и отчетливей:
– Переводить «puer callide» как «пылкие юноши» – банально. Эта версия безнадежно устарела.
Дюшмен, прожевав кусок, пробормотал:
– Что-что? Что вы говорите?
– Очень по-оксфордски использовать подстрочник восемнадцатого века! Уистон и Диттон[35], полагаю? Что-то вроде того.
Дюшмен сбился и растерянно моргал, будто проснувшись в незнакомом месте. Макмастер с удовлетворением продолжил:
– Впрочем, в любом переводе – это глупый школьный юмор. Пятый класс. Или даже младше. Попробуйте лучше студень. У вас камбала остыла.
Мистер Дюшмен опустил глаза в тарелку.
– Да-да… – пробормотал он. – С уксусом, пожалуй.
Перри с великолепной боксерской реакцией скользнул к буфету за уксусом, бесшумный и незаметный, будто жук-могильщик. Макмастер сменил тему:
– Вы собирались сказать мне что-то по поводу моей скромной монографии. Что стало с Мэгги? Мэгги Симпсон. Шотландкой, которая позировала для картины «У окна в небо».
Мистер Дюшмен смотрел на Макмастера угрюмым, но совершенно ясным взглядом.
– «У окна в небо»! – воскликнул он. – Ах да! У меня есть эта картина. Я видел, как она позировала, и купил на месте. – Он оглядел свою гостиную, слегка удивился при виде студня и начал жадно есть. – Красивая! – сказал он. – Такая длинная шея… Конечно, не из порядочных. Кажется, она до сих пор жива. Уже старая. Я видел ее два года назад. У нее осталось много картин. Старье, конечно. Жила на Уайтчапел-роуд. Чего еще ожидать с ее происхождением?
Дюшмен продолжал бормотать, уткнувшись в тарелку, и Макмастер решил, что приступ миновал. Он наконец обернулся к миссис Дюшмен; лицо ее было застывшим, напряженным. Он поспешно сказал:
– Если он поест немного и наполнит желудок… Кровь отхлынет от головы…
– О, простите! – воскликнула она. – Как это для вас, должно быть, ужасно. Я себя никогда не прощу.
– Нет-нет! – возразил он. – Напротив, я счастлив служить.
Глубокое чувство оживило ее бледное лицо.
– О, вы добрый человек! – сказала она проникновенно, и они продолжили смотреть друг на друга.
Тут мистер Дюшмен прокричал из-за спины Макмастера:
– Думаю, он все имущество ей оставил. Dum casta et sola, разумеется. Пока она добродетельна и одинока.
Мистер Дюшмен, почуяв отсутствие сильной воли, подавлявшей его собственную, вскочил, задыхаясь от возбуждения.
– Добродетельна! – кричал он. – Понимаете ли вы, что значит добродетель?
Мистер Дюшмен окинул глазами стол, как застоявшийся в стойле ретивый конь смотрит на чистое поле. Он прокричал три непристойных слова, затем, вернувшись к оксфордской манере, продолжил:
– Так вот, о добродетели…
– Ах! – воскликнула миссис Уонноп, взглянув на дочь, которая, медленно краснея, чистила персик. И сразу же повернулась к мистеру Хорсли по другую руку: – Вы ведь тоже пишете, мистер Хорсли. Наверняка что-то более ученое, чем могут осилить мои бедные читатели.
Мистер Хорсли уже набирал в легкие воздуха, чтобы, следуя инструкциям миссис Дюшмен, рассказать о статье про поэму «Мозелла» Авсония[36], которой занимался в данный момент, но замешкался, и дама его опередила, продолжив непринужденно рассуждать о вкусах широкой публики. Тидженс, протянув через стол очищенную фигу, как можно громче обратился к мисс Уонноп:
– Мистер Уотерхаус просил вам кое-что передать. Он приглашает вас…
Совершенно глухая мисс Фокс, которая училась общаться с помощью записочек, сказала миссис Дюшмен с противоположного конца стола:
– Кажется, будет гроза. Вы заметили, сколько мошек?
– Когда мой уважаемый наставник, – грохотал тем временем мистер Дюшмен, – ехал в карете со свадьбы, он сказал своей невесте: «Мы будем жить, как ангелы небесные». Божественно! Вот и я после свадебной церемонии…
– О, только не это! – вдруг вскрикнула миссис Дюшмен.
Все замерли, задержав дыхание лишь на секунду, чтобы тут же продолжить беседу, оживленно рассказывая и предельно внимательно слушая. Тидженс увидел в этом высшее проявление и красоту истинно английского воспитания.
Боксер Перри уже дважды, схватив хозяина за руку, прокричал, что завтрак остывает. Поскольку это не подействовало, он сказал Макмастеру, что они с преподобным мистером Хорсли могли бы вывести мистера Дюшмена, но без драки не обойдется.