Форд Форд – Каждому свое (страница 20)
Мистер Хорсли, рьяно взявшись за дело, столь решительно повел миссис Уонноп к месту, что та сочла его неотесанным и странным. Мистеру Хорсли отвели стул рядом с мисс Фокс, седой старой девой, которая сидела за заграждением из серебряных самоваров и кофейников, ловко поворачивая краники из слоновой кости. Его место миссис Уонноп тоже попыталась занять в надежде, что, раздвинув серебряные вазы с дельфиниумами, сможет видеть Макмастера наискосок и докричаться до него через стол. Этот маневр также не удался, поэтому ей пришлось смириться и сесть на стул, предназначенный мисс Уилсон, которая должна была быть восьмой гостьей. Усевшись, она погрузилась в уныние и изредка жаловалась дочери:
– Здесь ужасно принимают. Из рук вон плохо.
Она едва поблагодарила мистера Хорсли, поставившего перед ней тарелку с морским языком; Тидженса и вовсе не удостоила взглядом.
Миссис Дюшмен, сидя рядом с Макмастером, неотрывно смотрела на маленькую дверь в дальнем конце комнаты; ею вдруг овладела ужасная тревога. Поддавшись чувству, она сказала гостю то, о чем собиралась умолчать:
– Боюсь, вы зря проделали дальний путь. Все равно от моего мужа вы, вероятно, ничего не добьетесь. На него иногда находит. Особенно по субботам.
Она в нерешительности умолкла. А вдруг обойдется? Две субботы из семи проходили спокойно. Тогда получится, что она зря призналась – этот отзывчивый человек уйдет, отягощенный ненужными, омрачающими ее образ подробностями. На нее нахлынуло чувство – если она поделится своими страданиями, он, возможно, не уйдет, а, напротив, захочет поддержать ее. Она лихорадочно подбирала слова. Но Макмастер сказал:
– О, дорогая леди! – Как ласкало слух это обращение! – Я понимаю. Великие умы имеют право на свои причуды, их надо принимать.
У миссис Дюшмен вырвался громкий вздох облегчения. Макмастер нашел единственно правильные слова.
– К тому же, – продолжал Макмастер, – даже краткий миг в вашем безупречном доме для меня глоток свежего воздуха.
Речи Макмастера обдавали ее волнами блаженства. Именно так и должен говорить настоящий мужчина. Именно так – синевато-стальной галстук с кольцом (кажется, из настоящего золота) и синевато-стальной взгляд под черными бровями – должен выглядеть. Она забылась в неге, впала в приятное забытье, со всех сторон окруженная совершенством. До нее долетал аромат прекрасных роз, стоящих на столе в вазах.
– Во вкусе вам не откажешь, – вдруг произнес кто-то.
Крупный и неуклюжий, но в остальном невзрачный субъект, которого привел с собой этот необыкновенный мужчина, кажется, претендовал на ее внимание. Он поставил перед ней блюдце с икрой и кружочком лимона и розоватую хрупкую тарелочку сервского фарфора, на которой лежал ароматный персик. Она уже давно сказала ему: «Пожалуй, немного икры и персик», подумав, что такой выбор яств придаст ей очарования в глазах этого великана.
Умение очаровывать было ее главным оружием. Тидженс, глядя на икру бесцветными глазами, спросил:
– Кстати, где вы ее достаете?
– О, вам это может показаться показной роскошью. Мне и самой так кажется. Это все муж. Он натренировал Симпкинсов с Нью-Бонд-стрит. Звонит накануне, и они прямо на рассвете отправляют посыльного за семгой и кефалью – ее перевозят на больших кусках льда. Очень красиво. Уже к семи рыбу доставляют на станцию в Ашфорде. Но все равно подать завтрак к десяти нелегко.
Миссис Дюшмен не хотелось тратить красноречие на этого серого типа; ее тянуло, вопреки приличиям, вернуться к сладким, словно со страниц любимых книг, речам его субтильного друга.
– Нет, что вы, ничего показного. Это же традиция. Знаменитые завтраки у Дюшмена из Магдалена. Вы должны гордиться.
Он смотрел ей прямо в душу своими непроницаемыми глазами. Хотя, вероятно, просто старался быть вежливым.
– Да, конечно. Но мой муж сам не получает от них никакого удовольствия. Он аскетичен до абсурда. По пятницам иногда вовсе ничего не ест. Я начинаю тревожиться… за субботу.
– Да, я знаю, – сказал Тидженс.
– Знаете? – почти резко воскликнула она.
Он продолжал смотреть ей прямо в глаза.
– Разумеется. Все знают о завтраках у Дюшмена. Он один из последователей Рескина. И, говорят, похож на него больше всех.
– Ах вот оно что! – воскликнула миссис Дюшмен. В ее голове пронеслись обрывки ужасных историй, которые в скверном настроении рассказывал муж о своем наставнике. Представилось, что этому рыхлому чудовищу известны постыдные и личные подробности ее жизни. Сидящий рядом Тидженс громоздился бесформенной глыбой. Он олицетворял мужское начало – чуждое, угрожающее и уродливое. «Если что, я найду на него управу», – подумала она, уже сейчас ощущая, что способна повлиять на предпочтения, мысли и будущее человека, сидящего по другую сторону. Он тоже был мужчиной, но нежным и почтительным, гармонично дополняющим, податливым, как мякоть инжира. Чувство к Макмастеру возникло само собой; учитывая характер отношений миссис Дюшмен с мужем, это было неизбежно.
Она так разволновалась, что даже не вздрогнула от ненавистного скрипучего голоса, раздавшегося за спиной:
– Что загрустили? Post coitum triste?[31] Ха-ха! Похоже на то!
Мистер Дюшмен, визгливо хихикнув, спросил:
– Известно вам сие выражение?
Однако муж волновал миссис Дюшмен меньше обыкновенного, лишь бы противный Тидженс впоследствии не наболтал о ней гадостей этому доброму человеку.
Тидженс, по-прежнему глядя ей в глаза, тихо и невозмутимо произнес:
– На вашем месте я бы не оборачивался. Винсент Макмастер знает, как себя вести. Сейчас сами убедитесь.
В его голосе послышалась братская фамильярность. Миссис Дюшмен сразу поняла – Тидженс уже догадался, что между нею и Макмастером зародилось чувство. Именно так говорят в критической ситуации с возлюбленной лучшего друга. Значит, он один из редких и опасных мужчин, обладающих даром интуиции.
На глумливый вопрос священнослужителя Макмастер ответил четко и сухо, с интонацией строгого профессора:
– Разумеется, известно. Это несложный термин.
Тон был выбран единственно верный. Мистер Дюшмен скрылся за заграждением из синих соцветий и серебра, и оттуда доносилось лишь виноватое сопение. За стулом священника, неотрывно глядя в пространство, стоял коренастый и суровый мужчина в твидовом пиджаке со стоячим воротником, плотно охватывающим шею.
«Боже мой! Это же Перри! Боксер среднего веса из Бермондси. Он здесь, чтобы увести Дюшмена, если тот впадет в буйство», – сказал себе Тидженс.
Миссис Дюшмен, коротко и облегченно вздохнув, обмякла на стуле. Макмастер уже не подумает о ней хуже, чем сейчас. Он уже все понял. Так или иначе, дело сделано. Через мгновение она осмелится посмотреть на него.
Тидженс сказал:
– Не волнуйтесь! Макмастер блестяще справится. У нас был товарищ в Кембридже с такими же наклонностями, как у вашего мужа, и Макмастер удерживал его в рамках на любом мероприятии. К тому же здесь все люди воспитанные.
Преподобный мистер Хорсли и миссис Уонноп уткнулись в тарелки. Что касается мисс Уонноп… Тидженс поймал на себе взгляд огромных синих глаз, в котором явственно читалась мольба. «Она посвящена в тайну, – догадался Тидженс. – Просит меня сохранять спокойствие и не нарушать заведенный порядок. Жаль ее, юной девушке здесь не место». «Не волнуйтесь, на этом конце стола все хорошо», – попытался сказать он ответным взглядом.
Миссис Дюшмен тем временем слегка воспряла духом. Макмастер увидел худшее. Дюшмен цитировал ему жуткие непристойности Тримальхиона Петрониуса[32], с громким сопением дыша прямо в ухо. До нее донеслось: Froturianas, puer callide…[33] Сколько раз Дюшмен переводил ей значение этой фразы, держа за запястье железной хваткой безумца. Противный тип, сидящий рядом, наверняка догадался, что она понимает смысл.
– Разумеется, здесь собрались воспитанные люди. Хозяйка должна выбирать гостей правильно, – резко сказала миссис Дюшмен.
– В наше время это не так просто, – заметил Тидженс. – Всякие хамы проникают в святая святых.
Миссис Дюшмен отвернулась от него на полуслове. С внезапно снизошедшим на нее спокойствием она пристально смотрела в лицо Макмастера.
Четыре минуты назад Макмастер был единственным, кто наблюдал, как через маленькую, обитую деревом дверцу, за которой виднелась штора из зеленого сукна, вошел преподобный мистер Дюшмен в сопровождении человека, в котором Макмастер тоже сразу узнал бывшего боксера Перри. «Странное сочетание», – мелькнуло у Макмастера в голове. А также подумалось: удивительно, что человек с такой эффектной внешностью, как мистер Дюшмен, не добился более высокого положения в церкви, столь охочей до мужской красоты. Мистер Дюшмен был очень высок и слегка сутул, как и полагается священнослужителю. Лицо его имело алебастровую бледность, великолепные седые волосы, разделенные пробором, обрамляли высокий лоб, взгляд был быстрым, проницательным и строгим, а нос – горбатым, будто выточенным из камня. Он украсил бы самый величественный и пышный собор, а миссис Дюшмен осветила бы своим присутствием любую епископальную гостиную. «С его состоянием, образованностью и происхождением почему он даже не настоятель?» – подумал Макмастер, и в душу его закралось подозрение.
Мистер Дюшмен стремительно подошел к столу, а Перри, так же стремительно следуя за ним, отодвинул для него стул. Хозяин, грациозно скользнув на место, покачал головой седовласой мисс Фокс, потянувшейся было к ручке кофейника из слоновой кости. Рядом с его тарелкой стоял стакан воды, он сомкнул вокруг него белоснежные пальцы. Украдкой взглянул на Макмастера, а потом уставился на него насмешливыми блестящими глазами.