Форд Форд – Каждому свое (страница 18)
– Непостижимо! – воскликнула миссис Дюшмен. – Я просто отказываюсь понимать.
– Конечно, ты не понимаешь, – ответила девушка. – Ты добра ко мне, как те великодушные люди, которые сообща выкупили на аукционе и вернули матери библиотеку моего отца. Правда, хранение на складе обходилось в пять шиллингов в неделю, а в Илинге меня вечно упрекали за дешевые ситцевые платья. Но хватит о грустном, – прервала она себя. – Ты принимаешь меня у себя, несмотря на отсутствие «рекомендаций», которые требуются в приличных домах. Ты была ко мне очень добра и ни о чем не спрашивала. Однако вчера правда вышла наружу: я рассказала одному мужчине, что девять месяцев работала прислугой. Я попыталась объяснить, почему стала суфражисткой. Поскольку я просила его об одолжении, он имел право знать.
– О, дорогая!.. – воскликнула миссис Дюшмен, порывисто протянув к подруге руки.
– Подожди, – сказала мисс Уонноп. – Дай мне сказать. Я умалчиваю об этой странице в моей биографии не потому, что стыжусь самого факта. Мне стыдно лишь за собственную глупость. Понимаешь, я устроилась по глупости, а дальше работала из упрямства. Наверное, было бы разумнее собирать милостыню с добрых людей на содержание матери и мое образование. Но наравне с уоннопской невезучестью я унаследовала гордость. Я не могла просить милостыню! Мне тогда было всего семнадцать. Мы всем сказали, что после распродажи имущества мы уедем в деревню. Я почти не образована – только наполовину, потому что мой отец был незаурядным человеком и обладал своими взглядами на жизнь. Он, например, вместо того чтобы отправить меня в Кембридж, прочил мне спортивную карьеру. Не знаю, откуда взялась эта причуда. В общем, я хочу донести две вещи. Первую я уже озвучила: ничто услышанное в твоем доме (хоть на английском, хоть на латыни) меня не шокирует и не развратит. Кстати, латынь я понимаю не хуже английского, потому что отец с малых лет учил нас с Гилбертом древнему языку. И да, я стала суфражисткой потому, что была прислугой. Пусть я бывшая служанка и убежденная суфражистка, а ты дама традиционных взглядов, не думай, пожалуйста, обо мне плохо! Что бы там ни болтали про суфражисток, я невинна. Чиста и душой, и телом, и помыслами.
– Ах, Валентайн! – воскликнула миссис Дюшмен. – Неужели ты носила чепец и фартук? Ты! В чепце и фартуке!
Мисс Уонноп ответила:
– Да, носила чепец и фартук. Гнусавила «да, мэм» в ответ на приказы хозяйки, а еще спала под лестницей. Не делить же комнату с пьяной кухаркой.
Миссис Дюшмен, подбежав и схватив мисс Уонноп за обе руки, поцеловала ее сначала в левую щеку, потом в правую.
– О, Валентайн! – сказала она. – Ты героиня. Тебе ведь всего двадцать два. Ой, кажется, машина подъезжает.
Машина не подъезжала, а мисс Уонноп ответила:
– Никакая я не героиня. Вчера даже не смогла заговорить с министром. Это Герти к нему обратилась. Я же переминалась с ноги на ногу, заикаясь: «П-п-право г-г-голоса для ж-ж-женщин». Надо было всего лишь заговорить с незнакомым мужчиной, а я струсила.
– Именно это, – возразила миссис Дюшмен, по-прежнему держа подругу за обе руки, – и доказывает твою смелость. Настоящий герой тот, кто делает что-то наперекор страху, верно?
– О, мы спорили об этом с отцом, когда нам было по десять лет. Трудно сказать. Надо сперва дать определение смелости. А я трусиха… Я ведь могу ораторствовать перед целой толпой. Почему у меня не хватило духу заговорить с одним человеком? Правда, я обратилась к толстому гольфисту с выпученными глазами, чтобы он спас Герти. Но это совсем другое дело.
Миссис Дюшмен встряхнула обе руки подруги.
– Как ты знаешь, Валентайн, – начала она, – я старомодная. Считаю, что место женщины рядом с мужем. Но в то же время…
Мисс Уонноп отстранилась.
– Не надо, Эди, перестань. Если ты так считаешь, мы враги. Ты пытаешься усидеть на двух стульях, вот в чем твоя беда. А я и правда трусиха. Страшно боюсь тюрьмы, ненавижу скандалы. Слава богу, мне нужно заботиться о маме, а то пришлось бы участвовать в протестах по-настоящему. Как бедняжка Герти, которая прячется у нас на чердаке. Она ведь проплакала всю ночь, к тому же ее аденоиды замучили. Тем не менее уже пять раз побывала в тюрьме и объявляла голодовку. Ни на секунду не дрогнула. Я же с виду кремень, а тюрьмы боюсь. Нервничаю, как нашкодивший ребенок. Несу бог знает что. Вздрагиваю от каждого шороха, потому что мне чудится, что за мной пришли полицейские.
Миссис Дюшмен пригладила светлые волосы подруги, заправив за ухо выбившийся локон.
– Давай я научу тебя укладывать волосы, – предложила она. – Ведь в любой момент ты можешь встретить свою судьбу.
– Ну еще бы – «моя судьба»! – воскликнула мисс Уонноп. – Спасибо за тактичную смену темы. Но «моя судьба» скорее всего окажется женатой. Уоннопам не везет.
– Не говори так! – с чувством воскликнула миссис Дюшмен. – Почему ты упорно считаешь себя невезучей? Твоей маме, например, повезло. У нее есть положение в обществе и заработок.
– Она не Уонноп, – пояснила девушка. – Только по мужу. Настоящих Уоннопов казнили, лишали имущества, ложно обвиняли, они разбивались в каретах, выходили замуж за авантюристов или умирали нищими, как отец. С начала времен. К тому же у матери есть талисман.
– Какой? – оживилась миссис Дюшмен. – Драгоценный?
– Разве ты не знаешь о мамином талисмане? Она всем рассказывает. Ты правда не слышала о спасителе с шампанским? Как-то раз она сидела в съемной комнатушке, думая о самоубийстве, и тут появился он – имени я не помню – мама всегда называет его «мой талисман» и велит так и упоминать в молитвах. Талисман давным-давно учился с моим отцом в университете в Германии и очень его любил, но потерял связь. Когда отец умер, он был за границей, но сразу вернулся, услышав новость.
«Что тут происходит, миссис Уонноп?» – возмутился он.
Она все рассказала.
«Вам необходимо выпить шампанского», – был его ответ.
Он дал служанке соверен и отправил за бутылкой «Вдовы Клико». Отбил горлышко о каминную полку, потому что долго не несли открывашку. Стоял над мамой, пока она не выпила полбутылки из стаканчика для полоскания рта. Пригласил пообедать… ох, как же здесь холодно!.. что-то внушал… Устроил ее на работу в газету, которой частично владеет, – писать передовицы.
– Ты вся дрожишь, – заметила миссис Дюшмин.
– Я знаю, – откликнулась мисс Уонноп и быстро продолжила: – Знаешь, мама ведь всегда писала статьи за отца. Он придумывал идеи, но писать не умел, а у нее чудесный слог. С тех пор «мамин талисман» всегда выручает ее в трудных ситуациях. Потом в газете ей устроили скандал, пригрозив уволить за неточности. Она часто допускает ошибки. Спаситель написал для нее список вещей, которые должен знать каждый журналист, пишущий для первых полос. Например, кто сейчас Архиепископ Йорка и что у власти сейчас либералы. Однажды он предложил: «Почему бы вам не написать книгу о том, что вы мне рассказали?» Дал ей денег, чтобы она могла снять дом, где мы сейчас и живем, и спокойно писать. Ах, не могу продолжать! – Мисс Уонноп разрыдалась. – Как вспомню эти ужасные дни! А как ужасно было вчера – ты не представляешь.
Она ожесточенно потерла глаза костяшками пальцев, решительно уклонившись от объятий миссис Дюшмен и отвергнув носовой платок. Потом воскликнула с негодованием:
– Какая же я нечуткая! У тебя такое творится. Ты думаешь, я не ценю незаметный героизм, который ты проявляешь дома, пока мы маршируем с флагами и кричим? Но мы просто хотим, чтобы женщины, как ты, перестали страдать душой и телом изо дня в день, поэтому мы…
Миссис Дюшмен, присев на стул около окошка, зарылась лицом в носовой платок.
– Почему женщины в твоем положении не заводят любовников? – горячо спросила мисс Уонноп. – Хотя некоторые заводят.
Миссис Дюшмен подняла глаза, ее бледное личико, несмотря на следы слез, сохраняло выражение достоинства.
– Ах, нет, Валентайн! – нараспев произнесла она. – В целомудрии своя красота и сила. Я не ханжа. Никого не сужу. Но стремлюсь всю жизнь хранить верность одному человеку – и словом, и делом. Хоть это порою нелегко, как…
– Как пробежать с яйцом в ложке? – подсказала мисс Уонноп.
– Ну, я воспользовалась бы иным сравнением, – мягко заметила миссис Дюшмен. – Пожалуй, лучше подойдет Аталанта, бегущая к цели, не сворачивая к золотому яблоку. Мне всегда казалось, что эта прекрасная старая легенда именно о верности.
– Не знаю… – протянула мисс Уонноп. – Когда я читала, что говорит о ней Рескин в «Оливковом венке». Ой, нет! Это было в «Королеве воздуха». Он все неверно трактует, да? В общем, мне всегда приходило в голову сравнение с эстафетой – там тоже главное не смотреть по сторонам.
– Дорогая! Ни слова против Джона Рескина в этом доме! – предостерегла миссис Дюшмен.
Чей-то громогласный бас объявил:
– Пожалуйте сюда. Дамы наверняка там.
Мисс Уонноп вздрогнула.
Мистер Дюшмен заведовал тремя приходами, что мог позволить себе только очень состоятельный человек, ибо жалования за это он не получал. Соответственно, в его распоряжении находились три викария – и все трое были крупными мужчинами, больше похожими на профессиональных боксеров, чем на священнослужителей. Поэтому, когда в сумерках мистер Дюшмен, который и сам был недюжинного телосложения, с тремя помощниками шел по улице, у любого головореза сердце уходило в пятки.